Глава вторая
Отступание берега

Одиночная морская скала на английском языке называется sea stack. Представьте себе колонну, которая высится в нескольких кабельтовых^[3] от берега. Внизу белизна пенистая, наверху – перистая. У подножия бьются волны, на вершине сидит морская чайка, между ними – скала. Вокруг нее клубятся водовороты – детям лучше не позволять приближаться к ней. Вот как видится такой столб отдыхающим.

Поверхность подобных скал причудлива: тысячелетиями ветер и соль изъедали их, украшая отвесные стены рельефными узорами. Во Франции самая известная из них – Игла в Этрета. Есть такие и в марсельских Каланках – столбы цвета слоновой кости посреди открыточного вида бирюзовых вод. У острова Бель-Иль их целый рассадник – Пирамиды Пор-Котон. Эти остроконечные, темные с прожилками белого кварца скалы пахнут водорослями. Их окружают чайки в безупречно строгих одеяниях. Их рисовал Клод Моне, прежде чем приняться за стога сена.

Морской столб, или стек, не следует путать с рифом. Риф – это остатки разрушившихся скал. Стек честно возвышается над водой, а не таится в ней, надеясь втихаря вспороть брюхо какому-нибудь галеону. В Ирландии, в графстве Донегол, после нескольких недель пути вдоль побережья мы поднялись на совсем маленький столб, высотой метров двенадцать. Однако впечатление он производил потрясающее. Он словно выпрыгивал из гигантских волн. Нам пришлось изрядно попотеть, чтобы высадиться на него. К скале мы подошли на каяке, я буквально бросился на нее, и в этот момент всё накрыл двухметровый вал, черный камень начал сочиться морской пеной. Не знаю, как Дюлаку удалось выбраться и не упустить каяк. Небольшой столб торчал посреди волн, озаренных ярким рассветом. Мы взобрались на него, не снимая спасательных жилетов. Казалось, он злится на бушующее море. Он был похож на голову змеи, гневно шипящую над пучиной. Высота стека не значит ничего, ведь это скала с особым характером, не признающая господства водной стихии.

Стек не имеет абсолютно никакого отношения к скальным обломкам, ожидающим, пока эрозия превратит их в песок, на котором будут загорать курортники. Его вершина не превышает породившей его Матери-Земли. Она находится четко на одной высоте со скальным берегом. У отделившихся морских столбов нет греха гордыни.

Образно говоря, стек – это волшебное веретено, серп Кроноса, сторожевая башня затопленного замка, воткнутая в толщу воды алебарда, застрявшая в рифе лунная ракета, гнилой пень, ограненный алмаз, тотем неповиновения, забытый факел с окаменевшим пламенем, последняя бандерилья, воткнутая в песок арены, всплывший на поверхность призрачный колокол, трезубец Посейдона (с единственным зубцом), сохранившаяся после кораблекрушения ростральная фигура, одинокий менгир, а то и сигара какого-нибудь ну прямо очень клевого бога, который, возлежа на дне океана, держит ее так, чтобы тлеющий кончик оставался над водой, – словом, всё, что представляется юному купальщику при виде столба, населенного птицами с недобрыми взглядами, поднимающегося из воды на двадцать, тридцать или сто метров в небо.

Некоторые географы уточняют: скалой-иглой может называться такая скала, у которой площадь поверхности вершины не превышает десятой доли ее высоты. Мы, признаюсь, не были такими мелочными, как эти приверженцы статистики. В наш обзор попало множество скал, чьи пропорции не отвечают указанной норме.

Как-то раз вечером на Маркизских островах, а именно на Уа-Пу, мы взобрались на глыбу из вулканического пепла, находящуюся в ста пятидесяти метрах от береговой линии. Скала крошилась под нашими пальцами. Пришлось стремительно нестись вверх, обливаясь потом, по осыпающемуся склону. А внизу, у обнажившегося с отливом подножия скалы, мерцали заполненные водой отмели, где обитали мурены. Неприятно было бы туда свалиться. Вершина представляла собой плато, покрытое пеплом и густой растительностью, его площадь значительно превышала установленные специалистами пропорции. Однако мы внесли этот корабль в наш реестр в награду за риск, на который пошли ради тридцати метров высоты.

Стек – этакий донжон, стоящий в стороне от скалистого берега и защищающий его от набегов моря; сложность доступа к стеку, наравне с его пропорциями и геометрической формой, вероятно, сыграла определенную роль в присвоении ему такого наименования^[4].

Французы называют морской стек «эрозионным останцем отступающего берега». Французский язык точнее английского, но менее сексуален. Подойдя к загорающей на пляже девушке, ты будешь иметь больше шансов на успех, если скажешь ей «Let’s go to the stack!», нежели «Не хотите ли, мадемуазель, подняться со мной на эрозионный останец отступающего берега?». В этой книге, несмотря на любовь к французскому языку, мы станем употреблять английское слово. Стеком будем называть всякий эрозионный останец, к которому подплывем, преодолев отделяющий его от берега проливчик с колышущимися в воде актиниями^[5].

Как образуется стек? В результате разрушительного воздействия волн, подчиняющихся движению небесных тел. Миллиарды лет море, не переставая, с непостижимой яростью набрасывается на сушу, будто за что-то наказывает. Это явление называется прибойной волной. Из самолета она выглядит как взбитые сливки. Однако оказаться внутри нее равносильно смерти.

Прибой стоил жизни многим морякам и насытил образами бушующих волн лирику Виктора Гюго. Из-за прибоя всякий берег отступает. Один быстрее, другой медленнее – в зависимости от твердости скальной породы. Франция и Англия отодвигаются друг от друга. И каждая из них думает, что отходит другая, – из страха. Порой в морскую пену обрушиваются огромные куски суши. В нормандском Варенжвиле море буквально обгладывает берег, и небольшое кладбище, расположенное там у самого обрыва, находится под угрозой исчезновения. Некоторые могилы подмыло. Даже мертвецы не знают покоя – таково знамение времени.

Море вгрызается в земную твердь. Суша сопротивляется. Скальный выступ разбивает накатывающие волны. Кажется, будто он всё больше уходит в море, хотя на самом деле остается на своем месте. Это берег отступает. А он выдается вперед, истончается. Прибой лижет его, шлифует, вылепливает, вымывает породу. И вдруг там появляется арка. Чтобы описать этот процесс, достаточно нескольких секунд, а в реальности он длится миллионы лет.

Море бьется о берег.

Появляются арки.

Прибой проделывает гроты.

Торчащие рифы —

следы бывших стеков.

Свод арки рушится.

Остается столб.

Стек утончается, но остается на своем месте.

Берег продолжает отступать.

Появляются другие арки.

Всё повторяется.

Всё разрушается.

Шторм вызывает колебание береговой линии. Откосы осыпаются, арка дрожит – и свод обрушивается в море. Столб, на который опиралась арка, сохраняется. Он не рассыпается. Волны омывают его, но он крепко держится. Море продолжает его осаждать, он стоит, мало-помалу сужаясь. Берег отступает всё больше. Столб остается в одиночестве. Когда-нибудь и он исчезнет. А пока он служит отметиной, показывающей, где раньше был берег.

Это руина, свидетель, сувенир на память. Останки былого. Это стек. Смельчак. Слава ему.

Глава третья
Отчуждение от бытия

Древние греки принимали стеки за живых существ. Гомер описывает смертоносные скалы в «Одиссее»^[6]. Помните, как в Мессинском проливе Сцилла и Харибда поглощали корабли? У Овидия в книге седьмой «Метаморфоз» Ясон с аргонавтами подходит к Босфорскому проливу. В море двигаются огромные рифы – «блуждающие горы», ужасающее зрелище! Они перемещаются по водной поверхности и, сталкиваясь друг с другом, крушат корабли. Ясону удается проскользнуть между ними. Его ведет пророческая птица. Скалы смыкаются аккурат за ним. Победу одержали молодость, горячность, самоуверенность, красота. Приключение продолжается. Золотым руном он в конце концов завладеет. Психоаналитики интерпретируют этот отрывок по-своему, маниакально увязывая древнегреческие мифы с интимными частями человеческого тела. А ведь блуждающими скалами можно было бы назвать искусственные препятствия, которые мы импульсивно возводим на своем жизненном пути.

Я не обладаю достоинствами аргонавта или буйным воображением психоаналитика, поэтому враждебного существа в стеке не вижу. Для меня он символ определенного типа человека – отшельника.

Под этим понятием я подразумеваю любого, кто отгородился от мира в лесу, в городе или пустыне, в своих размышлениях, в рабочем кабинете или келье, в мастерской художника или на горе Афон, – словом, всякого, охваченного меланхолией, кто решил удалиться и ищет в лабиринтах этого мира или в глубинах собственного «я» путь к защитным бастионам.

Стек отрывается от скалистого берега, позволяет ему отдалиться, а сам остается на месте. И с момента отделения он, осанистый, неподвижный, в одиночку держит оборону в нескольких кабельтовых от берега. Он спокоен и добр, он не может нас убить.

Но не стоит обманываться. Уединиться он решил не из склонности к гедонизму. «Свобода существует, надо лишь заплатить за нее», как сказано в дневниках Монтерлана, изданных в 1957 году. Обретенная воля стеку обойдется дорого. Отказавшись от общей с другими скалами судьбы, он не будет беззаботно нежиться на ласковом солнышке всю оставшуюся жизнь. Вдали от береговой линии он умрет первым. Находясь впереди суши, он принимает на себя морские волны, порывы ветра, жгучие лучи солнца. Он сохраняет свою величавость перед лицом опасности. Стек – это властелин. Властелин собственных страданий.

Сколько же времени мы провели на вершинах этих глыб, сотрясаемых мощным прибоем! Эти вибрации глухими волнами проходили по нашим телам. Стек падет смертью храбрых на поле битвы за право быть одиночкой.

* * *

Как-то сентябрьским днем, находясь на Ньюфаундленде, севернее мыса Бонависта, где некогда высадились исландцы (за пять веков до того, как генуэзец заставил весь мир поверить, что он открыл Америку, приплыв туда на своих каравеллах), мы добираемся до границы бореальных лесов. Там, в бухте Спиллар, у самого края берегового плато, видим вулканический стек – веретенообразный перст, результат эрозии жерла давно потухшего вулкана. Теперь он возвышается над океаном на тридцать пять метров. С большим трудом взобравшись на эту «трубу», мы спускаемся на твердую землю по троллею, натянутому на высоте примерно тридцати метров.

Теперь, с края отвесного берега, я любуюсь стеком Нового Света. На его вершину я ступил с ощущением, будто на мгновение сошел с орбиты реальной жизни. Вечером того дня канадские воды ревели над рифами. Свинцовые тучи накатывали, словно волны. Ветер уносил морскую пену с собой.

Когда всё вокруг успокаивается, стек стоит; когда всё сверкает и искрится, он остается на месте; когда всё обращается в бегство, он по-прежнему на посту.

Морской столб не подчинился движению. Он средний палец – жест геологии, адресованный инстинкту толпы.

Один против всех – такой девиз воплощает собой стек. В геоморфологии он есть то же, что в антропологии человек, не отвечающий нормам общества.

В начале этой своей авантюры я ошибался. Приближаясь к скалистому берегу – будь то на греческом острове Закинф или в марсельских Каланках, – я принимал стек за часть суши, которая выдвинулась в море. Заблуждение понятное: глаз видит столб на приличном расстоянии от берега. Мне представлялось, что он совершил побег, и я, казалось, даже улавливал движение скалы прочь от суши. Англичане со своим выражением old man^[7] для обозначения sea stacks только добавляют неразберихи: сразу думаешь о каком-нибудь прародителе, который отправился умирать вдали от всех. Так и хочется крикнуть ему: «Farewell, old chap^[8], доброго пути!» На самом же деле надо сказать: «Мы уходим. Прощай, остающийся!» И поскольку стек остается, он ни от чего не удаляется. Ne varietur^[9] – вот его судьба. Мир отступает назад. Стек решает укорениться.

Так что неверно сравнивать стек с солдатом легкой конницы, гарцующим перед шеренгами. На самом деле этот негодник затаился в арьергарде. Бежавший с передовой отказник, он отдает все силы удержанию занятой позиции. Он не дозорный, неугомонно вглядывающийся в горизонт, как мы думали. Его девиз скорее напоминает девиз королевства Нидерландов: «Я выстою», нежели Карла V – «Всё дальше». Стек в географии – то же, что упрямец в психологии.

Точное определение такой идейной позиции дал Жюль Барбе д’Оревильи: «Не выше, не ниже, а в стороне»^[10].

Обходя кругом Землю, я намерен поприветствовать стеки, приласкать их склоны, явить миру их одинокое величие, воздать должное их благородству, совершив жертвенные восхождения, трудность и опасность которых будут соразмерны моему почтению.

Стек – это аллегория противостояния конформизму. Всё, что отказывается следовать за массами, и есть стек. У любого скалистого берега, в силу его эрозионного отступания, найдется стек. В любой безликой толпе найдется бунтарь. Это как догма и то, что ей противоречит. Норма и аномалия. Партитура и фальшивая нота, закон и лазейка в нем, послушание и отказ от него. Механизм и попавшая в него песчинка.

Стек противостоит всеобщему отступлению, но никто тут не лелеет амбиций надавить на систему и склонить ее к своим взглядам. Освободиться не значит победить.

Кстати, генерал де Голль – совсем не стек. Хотя, на первый взгляд, его роднят с такого типа скалой духовное отречение и светское сопротивление. Даже физически, своим ростом, он похож на высокий морской столб. Но сопротивление де Голля подпитывается желанием вновь встать за штурвал. Он отступает, чтобы вернуться на более удачную позицию. Стек же удаляется навстречу смерти. Один собирается с силами, другой погибает. Это не одно и то же. Отойти в сторону не значит сражаться.

Без опоры рычагу не сдвинуть глыбу. Без противника бунтарю не оправдать мятеж. А стеку, чтобы исчезнуть, не требуется ничего.

Строки Уолта Уитмена из сборника «Листья травы» будто подтверждают отсутствие у стека всяких амбиций: «Ничего общего нет у меня с этой системой, даже того, что надобно для противостояния ей». Будь я более организованным, вышил бы эти слова как девиз на шелковых вымпелах и оставлял бы на каждом покоренном стеке – от Квебека до Мексики, от Новой Зеландии до Бретани.