Посвящается моему отцу Филиппу Тессону (1928–2023), который ужасно боялся высоты

«Я приехал туда, сам себя позабыв, и в обмен на собственное забвение получил поэзию».

Жан Гренье,

«Средиземноморские мысли»

«Прежде исследуем вопрос с наиболее возвышенной точки зрения».

Оноре де Бальзак,

«Трактат о современных возбуждающих средствах»

Sylvain Tesson

Les Piliers de la mer

Albin Michel

Фото на обложке: Йохан Невен. Этрета, утес «Голова слона». 2015

© Éditions Albin Michel – Paris 2025

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Глава первая
Игла, попавшая в самое сердце

Досадно жить в XXI веке, когда мнишь себя искателем приключений. Вся поверхность земного шара картографирована. У каждого пляжа есть хозяин. Не осталось ни единого источника, чью воду не закатывали бы в бутылки на продажу, ни единого жука, у которого не было бы своей витрины в музее. В пустыню Гоби ездят, как на курорты Аркашонского залива. Найдется ли хоть один человек на планете, не знающий о существовании Ла-Гранд-Мот?

Оптимисты возразят: «Наверняка где-нибудь в афганском приграничье найдется девственная вершина». Крайне сомнительно. Порой альпинисты поднимаются на гору в полном убеждении, что первыми покорят ее вершину, но некий аноним их уже опередил, воткнув там свой флаг.

* * *

Человек одержал верх над географией. Он прошелся везде. С каменного века времени у него было предостаточно! Осознавая, что наша планета выдала последние тайны, бедолага-землянин обращает теперь свой взор к звездам и шепчет: «Вот там, наверху…» Он мечтает, что однажды астронавт сможет оставить свой след на какой-нибудь нетронутой поверхности. А пока мы выстраиваемся в очередь, чтобы взойти на Эверест.

Право слово, я не ретроград, но порой у меня возникает чувство ностальгии по тем временам, когда достаточно было выйти из пещеры – и ты сразу окунался в неизведанное. В палеолите (давайте возьмем его поздний период) многие проблемы оказывались решенными, еще не успев стать проблемой.

Глубоко погрузившись в свои мысли, я думал именно об этом, когда вдруг наткнулся на книжицу карманного формата – «Полую иглу» Мориса Леблана. На аляповатой обложке, характерной для семидесятых годов – периода нашего милого детства, – красовалась скала Игла в Этрета. Она гордо возвышалась над неспокойными водами. Ее обожали художники-импрессионисты. Арсен Люпен превратил ее в свое логово. Скала крошится, остроконечная вершина вот-вот осыплется. Редко кто взбирался на нее. Нарисовать куда проще. Все эти многочисленные доводы побуждали отправиться к ней.

Наверху иглы имелся небольшой уступ. Может, там удастся испытать ощущение, будто ты шагнул на terra incognita. Целью было взобраться на скалу на рассвете. Я обратился за помощью к отличным гребцам. От Филибера требовалось раздобыть лодку, от Оливье – снаряжение. Возглавить операцию предстояло прославленному скалолазу Дюлаку. Они – великолепная команда.

* * *

Осенней ночью выдвигаемся на место. Утром, в час выхода в море рыболовных судов, мы спускаем лодку на воду и крепко налегаем на весла. Справа по борту проплывают арка Маннпорт и висячая долина Жамбур. Курс строго на восток – к Игле Этрета. Солнце поднимается, море искрится, меловой берег озаряется светом. Филибер высаживает нас у подножия скалы. Мы с Дюлаком хватаем веревки и покидаем лодку. Цепляемся за наросты из морских улиток. Филибер гребет прочь, чтобы спрятать шлюпку по другую сторону арки д’Аваль в естественном гроте Тру-а-л’Ом. Позже мы присоединимся к нему вплавь.

А сейчас мы лезем вверх, стараясь соответствовать высказанному Мопассаном мнению об отвесных склонах Этрета: они «проходимы для несгибаемых женщин и гибких, весьма опытных в скалолазании мужчин»^[1]. Чтобы взобраться на вершину, на высоту пятидесяти пяти метров, нам требуется час. От меловой скалы то и дело отваливаются куски твердой кремниевой породы. И тут мы обнаруживаем ржавые крючья: нас опередили!

Восемь часов утра. Начинается прилив, Игла подрагивает, скалы сверкают. Ликуя от радости, мы стоим на вершине, на маленьком пятачке между небом и морем. Я заранее подготовил текст. Зачитываю его облакам. Слушать меня некому. Разве что пролетающей мимо чайке.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ВОЗЗВАНИЕ, СДЕЛАННОЕ НА ВЕРШИНЕ СКАЛЫ-ИГЛЫ

АРСЕН ЛЮПЕН НЕ СТРЕМИЛСЯ ИЗМЕНИТЬ МИР.

СВОИМ ПОДЪЕМОМ НА ВЕРШИНУ ИГЛЫ ОН ВЫСМЕИВАЛ ПУСТЫЕ МЕЧТЫ.

ОН ВОСПЕВАЛ «ГЛАВНЫЙ ИМПУЛЬС»: ВООБРАЖЕНИЕ, СВОБОДУ, ЛЮБОВЬ К ПРЕКРАСНЫМ ВЕЩАМ, НЕПРИНУЖДЕННОСТЬ И ЦЕПКУЮ ПАМЯТЬ.

БЕЗОПАСНОСТИ МЫ ПРЕДПОЧИТАЕМ СВОБОДУ, ПУБЛИЧНЫМ ОБЕЩАНИЯМ – ПОТАЕННЫЕ НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ЧУВСТВА. МЫ ХОТИМ ЛЮБИТЬ, ПИТЬ И ПЕТЬ, И ЧТОБЫ ВСЕМОГУЩЕЕ ГОСУДАРСТВО НЕ УКАЗЫВАЛО НАМ, КАК ЭТО ДЕЛАТЬ. ИГЛЫ – УБЕЖИЩА. ОНИ – НАША ОПОРА.

НУЖНО ЗНАТЬ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ ИГЛЫ-ОРИЕНТИРЫ, И КОГДА АТМОСФЕРА СГУЩАЕТСЯ, ПОДНИМАТЬСЯ НА ИХ ВЕРШИНЫ.

Я сворачиваю свой листочек. Дюлак вбивает крюк и скидывает вниз веревки. Спускаемся дюльфером к морю и плывем к гроту. Полицейские, получив сигнал, бросаются к своей лодке, но уже слишком поздно. Оказавшись на галечном берегу и пребывая в эйфории, я начинаю понимать: это было нечто большее, чем просто дерзкая выходка. Наверху белоснежной Иглы я испытал щемящую радость. Это не ограничивалось удовольствием от осуществленной шалости, какое-то странное чувство пронзило меня. Балансируя на уступе площадью с сиденье табуретки, я почувствовал, будто нахожусь в точке пересечения времени, пространства и своего собственного сердца. Как же чудесны те моменты, когда в партитуре бытия замирает мгновение! Всем органам чувств поступает странная, но очень четкая информация – словно ты сливаешься с осью, вокруг которой вращается Земля. Всё останавливается и зависает. Сознание воспринимает окружающую панораму как знакомый стоп-кадр. Даже пролетающий внизу баклан кажется привычной частью общей картинки. Может быть, головокружение случается именно из-за расширения сознания, а не из-за оцепенения, вызванного страхом?

Что же со мной произошло? Не нашел ли я на этой морской скале-игле место и формулу^[2]? Я уже долгое время ищу на планете такие уголки, где пересекаются неизбывность родного детства и отсутствие современного антуража. Где никто не запретит нам веселые и опасные игры. Никто не заставит восторгаться какими-то идиотскими вещами или уродскими товарами. И в этом месте, на расстоянии брошенного камня от берега, мне представилось, будто я очутился на краю вселенной.

Такое ощущение продлилось несколько секунд. Мы находились там, на краю бездны. Это было невероятно и казалось подарком судьбы. Море было воплощением настоящего покоя, истинной свободы, величественной красоты. Мне не верилось, что я стою среди молочно-белых скал, в точке, где удержаться, казалось бы, немыслимо. Море продолжало свое движение, а мы застыли. Человек сливался с местом.

В XVIII веке Тьеполо на потолках венецианских дворцов написал ангелов, мадонн и монахов, летающих с раскинутыми руками в розовых небесах. Кажется, будто их закружило в блаженном исступлении. Подобное опьянение я испытал на вершине Иглы. Я парил между небом и морем. А ведь я столько лет гоняюсь по всему миру именно за этим – за состоянием душевного подъема. Рисовать я не умею и потому отправляюсь в путь. Не умею молиться и потому карабкаюсь вверх. Иногда мне удается оказаться на высоте. А тут я действительно воспарил душой.

Добравшись до берега, я спрашиваю Дюлака, где еще есть подобные одиночные скалы.

– У всех побережий мира.

– Слушай, – сказал я ему, – а поехали к ним. К столпам моря. Будем доплывать до них, взбираться и восславлять. Я хочу заново пережить озарение, какое испытал на белоснежной Игле Этрета. Хочу снова позволить себе роскошь почувствовать себя в своем месте.

– В каком смысле?

– В той точке света, где у меня нет никаких дел, где я не смогу остаться, – в месте, куда раньше не ступала нога человека, откуда мир видится более красивым, на труднодосягаемой скале, что скоро разрушится, которую придется срочно покидать и в чьем покорении нет смысла.

– Я в деле, – ответил Дюлак.

И мы посвятили несколько лет покорению морских скал.