Шеннон Стокер
Крепче на изломе

Если пол уже ушел из-под ног

или тьма поглотила тебя целиком…

Если когда-нибудь ты падал духом,

          разбивался на кусочки

     или трещал по швам,

а твоя жизнь рушилась прямо на глазах…

Тогда переворачивай эти страницы.

Смотри в них, как в окно.

     Ты не один.

Я тебя вижу.

Давай выздоравливать – вместе.

Дорогой читатель, эта книга для тебя.

Посвящается Грегу, Кэссиди и Тай – вы мои золотые изломы.

Shannon Stocker

STRONGER AT THE SEAMS

Copyright © 2024 by Shannon Stocker

All rights reserved

© О. И. Василенко, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство Азбука», 2026

Издательство Азбука^®

Глава 1. Бесславие

Меня замутило от приторно-сладкого запаха, наполнившего машину. Вообще-то, как и все четырнадцатилетние подростки, я обожаю мороженое. Но сегодня от одной мысли о нем к горлу подступала тошнота. Вульфи, причмокивая, слизывал подтаявшее мороженое с краев стаканчика.

Фу!

– Твай? – Папа прищурился, глядя на меня в зеркало заднего вида. – Во-первых, ты отказалась от сладкого. А теперь еще и кривишься. Опять. Скажи мне честно… ты нормально себя чувствуешь?

Я вцепилась в лежавшую на коленях клюшку с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Папа не из тех, кто любит поговорить о собственных чувствах, зато в последнее время слишком озабочен моими. Едва успели купить мороженое, а он уже третий раз спрашивает про мое самочувствие. Ну разумеется, мне и в самом деле нехорошо. Всю неделю проблемы с желудком, приступы тошноты накатывают безо всякой причины. Но я в этом ни за что не признаюсь: а вдруг запретят участвовать в летнем турнире по хоккею на траве? Я слишком долго и слишком усердно старалась на него попасть. И слишком многое от него зависит. Если я просижу на скамейке запасных из-за дурацкого расстройства желудка, то на следующий год меня ни за что не возьмут в основную команду школы. А кроме того… в этом году победа будет нашей. Есть у меня такое предчувствие.

– Все в порядке, папа. – Я притворилась, будто с головой погружена в созерцание пейзажа на любимой объездной. С одной стороны вдоль извилистой дороги выстроились дубы, за которыми иногда проглядывает речушка, а с другой высится скала с зазубренными уступами. Зимой с камней свисают сосульки – толстые и длинные, как сталактиты. Когда мы с братом были маленькие, каждый раз, проезжая мимо, папа принимался рассказывать про них, подражая речи снеговика из рождественской сказки, а мы покатывались со смеху. Лучше бы он и сейчас притворялся снеговиком, а не играл в сыщика, задающего слишком много вопросов.

Краем глаза я видела, что папа продолжает внимательно смотреть на меня в зеркало заднего вида.

– Осенью на этой дороге будет красотища, верно? Повсюду желтое и оранжевое… – сказала я и затихла, словно погрузилась в свои мысли.

Украдкой посмотрела на папу, проверяя, купился ли он на мою хитрость.

Папа приподнял бровь. Я вздохнула:

– Я просто… не хочу есть прямо перед игрой, понимаешь? Сахар не идет мне на пользу, когда нужно бегать.

Папа прищурился.

– Твай, а знаешь что? – Вульфи слизывал соленую карамель, которая растеклась по пальцам, и совершенно не замечал напряжения. – От мороженого температура тела повышается. Представляешь?

Не перестаю удивляться безумным фактам, которые мой братишка запихивает себе в голову. Вульфи вылизал ладошку и перешел на мороженое.

– Погоди… То есть от него тело становится теплее? – спросила я.

– Угу. А ты знала, что нужно двенадцать фунтов^[1] молока, чтобы сделать один контейнер мороженого?

Я ухмыльнулась:

– Контейнер какого размера?

Такой вопрос наверняка застанет брата врасплох. Ни один пятиклашка не запоминает подобные вещи. Даже…

– Объемом в один галлон^[2], – ответил Вульфи. – А ты знала, что популярнее всего ванильное мороженое? Я уверен, что те, кто выбрал в том опросе ванильное, никогда не пробовали соленую карамель с кусочками шоколада. Не сказать, что я не люблю ваниль, но это далеко не самый лучший вкус. Может быть, он популярен из-за пирожных.

Вульфи вонзил зубы в вафельный рожок.

Я наклонила голову:

– Из-за… пирожных?

– Та. Пирошные фкушнее ш фанилью. – Изо рта Вульфи летели вафельные крошки.

– Фу-у-у… Вульфи! Ты на меня плюешься!

– Вульфи! Будь добр не рассыпать еду в машине, или я тебе больше никогда не позволю тут есть!

Невзирая на суровые интонации в голосе папы, Вульфи откинул голову и беззвучно засмеялся, широко открывая рот.

Противно до тошноты.

Меня снова замутило, и в памяти всплыли слова мамы: «На все есть свои причины, Твайла». После смерти мамы прошло уже пять лет, но в это мгновение она словно сидела рядом со мной, проводя тонкими ухоженными пальцами по черным, гладко зачесанным волосам, и шептала мне на ухо. Мама обожала крылатые выражения. Ты то, что ты ешь. Будь собой – все остальные роли уже заняты. Не переживай из-за пустяков. Она знала миллионы таких фраз, но больше всего любила эту: «На все есть свои причины».

Иногда я это очень хорошо понимала. Если споткнулся, то, скорее всего, не смотрел под ноги. Если завалил тест, то, возможно, стоило учиться усерднее. Если шел дождь, то, наверное, деревьям и цветам требовалась влага. Но были случаи, когда я никак не могла найти никакую причину, как бы ни старалась. Например, что ж такое творится в последнее время с моим желудком, черт возьми?

Голос папы вывел меня из задумчивости.

– Хотите, шутку расскажу? – Он ухмыльнулся, а мы с Вульфи переглянулись с видом «очередная дурацкая шуточка от папы».

– Что выглядит как коричневая сарделька?

Ну да. Очередная дурацкая шуточка.

Папа не стал дожидаться ответов.

– Жареная сарделька! – засмеялся он. – Сообразили?

Одной рукой он держал руль, а другой захлопал себя по колену.

Вульфи снова начал плеваться крошками, заходясь в приступе хохота. Фу-у-у! Мой телефон звякнул.

ЭБ: Ты где?

Мы с Эмилией всегда встречаемся на парковке за десять минут до разминки и вместе идем на поле, а затем занимаем левый конец скамейки, куда ставим наши бутылки с водой. Я проверила время: до разминки двенадцать минут. Застучала пальцами по экрану:

Я: Без паники. Уже подъезжаю.

Мы въехали на большую переполненную парковку. Люди со складными стульями и пляжными зонтами брели в направлении трибун и тащили с собой термосумки и мелких детишек. Прикрывая глаза от солнца, я выглянула в окно. Кучевые облака закрывали небо в достаточной степени, чтобы мы не изжарились. Обожаю кучевые облака. Днем они дают лучшую тень. А когда они плывут по небу на закате, то кажется, будто в них можно воткнуть палочку, как в сладкую вату, откусить кусочек – и он растает на языке. Но сегодня они выглядели как комочки медицинской ваты: пушистые, красивые, белые.

Это наша последняя игра перед летним турниром. Пока мы выигрывали все матчи, хотя некоторые совсем с небольшим отрывом… Но и «Красные орлы» оставались непобежденными. От сегодняшней игры зависело положение нашей команды в турнирной сетке. Каждый из нас должен не только показать себя с лучшей стороны, сегодня нам нужно думать о команде в целом. Каждый должен быть готов пасовать.

Даже Линди.

Ага, размечталась.

Мама часто цитировала легенду баскетбола Майкла Джордана: «Талант выигрывает матчи, а слаженная команда и ум – чемпионаты».

Я нахмурилась.

«Если бы ты была здесь, то обязательно нашла бы нужные слова, – подумала я. – Даже для Линди».

Но мамы здесь не было. У папы благие намерения, но он не знает, что делать с девчачьими проблемами. Каждый раз, когда я пыталась поговорить с ним на подобные темы, он внезапно вспоминал о работе или срочно хотел в туалет.

Я мысленно прошлась по списку, постукивая ногой на каждом слоге.

Собрать волосы в хвост, перехваченный в нескольких местах резинками. Галочка.

Щитки для голеней. Галочка.

Футболка с синими рукавами. Галочка.

Капа для зубов. Галочка.

Защитная маска. Галочка.

Клюшка. Галочка.

Потереть любимый снежный шар на удачу. О-о-о… черт!

Эмилия всем сердцем верила, что, если я не потру снежный шар, мы сгорим в огне… этого, ну что там противоположно славе? Бесславие?

В огне бесславия, да.

Сколько я помню Эмилию, она была одержима суевериями. В детстве я думала, что ее просто так воспитали. У нее дома кристаллы и самоцветы висели повсюду на ниточках или лежали в блестящих белых мисках. Постоянно дымили благовония, изгоняя негативную энергию. Из поколения в поколение в семье Эмилии передавались разнообразные индейские ритуалы – от ее прапрабабушки, первой шаманки в роду. Она давным-давно умерла, и теперь традицию продолжала мама Эмилии, тоже духовная целительница.

Когда я подросла, то поняла, что суеверия и духовность – это совершенно разные вещи. Мама Эмилии разбиралась в лекарственных травах, практике рейки и акупунктуре лучше, чем любой другой человек из тех, кого мне довелось повстречать. Ее лечение основывалось на любви, благодарности, прощении и сострадании. Тогда как суеверия Эмилии, похоже, исходили из страха. Из желания все подчинить своей власти.

Наша общая подруга Анна, как и я, не верила в приметы, но мы обе не видели вреда в том, чтобы подыгрывать Эмилии, если ей от этого легче. В конце концов, у каждой из нас были свои причуды: Анна грызла ногти и предпочитала тихо наблюдать из своего уголка; я же любила докапываться до сути, выяснять мельчайшие подробности. Возможно, именно поэтому мы всегда неплохо ладили: я никогда не говорила вслух об их причудах, а девчонки – о моих.

И именно поэтому я потирала снежный шар перед каждым матчем. Каждым, кроме сегодняшнего. Меня опять замутило, когда я собирала хвост резинками, а потом папа закричал, что мы опаздываем.

Я немного заволновалась, но все же взяла себя в руки. Нет уж. Не нужен мне никакой снежный шар, чтобы выиграть. Нужно просто приложить все силы. И мозги.

Папа разглядывал парковку, пока не заметил свободное местечко под раскидистым дубом. Он всегда старался найти тенек, чтобы на обратном пути кожаные сиденья не обжигали нам ноги. В штате Кентукки солнце не обугливает кожу до волдырей, как во Флориде, но все равно жжется.

Я едва помнила старое ранчо, где мы когда-то жили – до того, как маме предложили работу ветеринара для экзотических животных в Луисвилле, здесь, в Кентукки. Мама обожала лошадей, но больше всего она любила необычных животных. Она училась в тематическом парке «Буш-гарденс»: оперировала львов и принимала роды у жирафих. Мамины рассказы я слушала с открытым ртом. На стене папиной спальни до сих пор висит фотография: мама в хирургическом костюме широко улыбается над гориллой под анестезией. И хотя после «Буш-гарденс» большую часть своей карьеры мама занималась щенками, котятами и лошадьми, на самом деле она никогда не отказывала в помощи любому животному, которое дохромало или доползло до нашего порога. Змеи, белки, черепахи – она помогала всем.

Колеса прокатились по лужайке, и тени проползли из передней части салона назад. Когда машина остановилась, солнце светило только на водительское сиденье.

Ну, папа в своем репертуаре.

Не успели мы выйти из машины, как Эмилия бросилась мне навстречу. Я улыбнулась двум блондинкам, похожим на принцесс, которые махали с трибун: Анна и ее мама, доктор Роуз. Когда кто-нибудь получал травму, доктор Роуз всегда приходила на помощь. Хотя по специальности она была детским неврологом, однажды она наложила повязку на сломанную кисть, используя свернутую газету, полотенце и эластичный бинт. С тех пор ее и прозвали доктор Макгайвер – в честь героя телесериала, который умел выбираться из любой передряги, используя только подручные средства. Но я ее по-прежнему называла «мама Роуз».

Анна сбежала по ступенькам с трибуны и помчалась в нашу сторону.

Папа повернулся ко мне, вытянул руки: одна ладонью вверх, а другая – вниз.

– Готова?

Проходившие мимо девчонки из основной команды глянули на нас. Я заколебалась: а вдруг они сочтут наше рукопожатие дурацким.

Папина улыбка поблекла.

– О. Не хочешь… Ты не… Тогда пропустим на этот раз?..

Я смутилась и опустила глаза.

– Пожалуй, – пробормотала я.

Папа убрал руки.

– Эй! – окликнул он.

Я подняла взгляд.

– Покажи им всем, Твайлайт! – Он подмигнул.

Я с облегчением выдохнула и подмигнула в ответ.

Родители начали называть меня Твайлайт, «сумерки», когда я стала выяснять значения имен и обнаружила, что мое имя также означает и мое любимое время суток. Тот момент сразу после восхода или перед самым закатом, когда мир светится яркими оттенками оранжевого, красного, розового и золотого. На мгновение наступает тишина – только квакают лягушки, стрекочут сверчки и шепчет ветер.

Волшебное время.

Однажды я загуглила, почему в сумерках небо словно вспыхивает пламенем: короткие световые волны, синие и фиолетовые, рассеиваются молекулами воздуха сильнее, чем все остальные цвета спектра. Когда солнце низко над горизонтом, свет проходит через более толстый слой воздуха, и короткие световые волны разбегаются в стороны, не доходя до наших глаз. А другие цвета – оранжевые, желтые и красные – остаются видны. Поначалу я хотела узнать про это явление все, что можно… Но мне почему-то показалось неправильным расшифровывать красоту этого времени суток. Тогда я закрыла ноутбук и больше не задавалась такими вопросами.

Разумеется, зовут меня вовсе не Твайлайт, а Твайла – как знаменитую танцовщицу Твайлу Тарп. Мои родители познакомились в колледже, где папа был пианистом для всех солисток. Он говорил, что у мамы был самый ангельский голос из всех, которые он слышал… А увидев, как она танцует, он и вовсе голову потерял.

«Она скользила по полу, как стрекоза по воде, – говорил папа. Его слова всегда вызывали у мамы улыбку. – Легкая, воздушная, нежная и в то же время… непредсказуемая». И тогда они оба смеялись.

Я скучала по тому смеху.

Если закрыть глаза и прислушаться, я все еще могла его услышать… звенящий, как звонкие китайские колокольчики на ветру. Но чем дальше тот самый день… тем призрачнее тот смех.

Тем призрачнее она.

– Твай! Ты идешь? Пора уже! – Собранные в толстый хвостик черные волосы Эмилии били ее между лопаток. Она размахивала клюшкой по траве туда-сюда, словно пытаясь обойти защитника. Я завидовала тому, как ее и так совершенная кожа красиво загорела за лето.

Моя просто покрывалась веснушками и сгорала, как у папы.

Анна тащилась за Эмилией и смеялась.

– Эм, ты так круто машешь клюшкой, что вы точно выиграете!

Эмилия подмигнула в ответ.

– Ох! – Я потрогала плечо, которое казалось голым без чехла для клюшки. – Я забыла…

Папа бросил мне длинный чехол бирюзового цвета.

– Спасибо! – сказала я, закидывая его на плечо.

– Эй! – Вульфи, который висел на ветке ближайшего дерева, при виде моих подружек тут же спрыгнул и помчался к нам.

– Здорово, приятель! – Эмилия взлохматила ему волосы.

Анна обняла его.

– А вы знаете, что не бывает хоккейных клюшек для левшей? – спросил он.

– Понятия не имела! А почему? – заинтересовалась Эмилия.

– Потому что они приводят к тра-а-авмам, – заявил Вульфи.

– Так, так, так… – От тягучего южного выговора Линди у меня кровь застыла в жилах. – А вот и Вульфман, наш маленький мистер всезнайка.

Ну почему мы должны играть с ней в одной команде?

Эмилия, пританцовывая, подошла к Линди вплотную – так близко, что должна была почувствовать ее мятное дыхание.

– Что ж, – Эмилия будто выплевывала каждое слово, – я думаю, рядом с тобой, которая не знает ничего, любой будет выглядеть всезнайкой. – Она наклонилась еще на дюйм^[3] ближе, стискивая зубы и идеально копируя протяжное произношение Линди. – Не так ли?

– Девочки! – Тренер Гивенс помахала нам. Ее голос разрядил обстановку. – Игра начинается! Пора!

Линди, проходя мимо, фыркнула и въехала в Эмилию плечом. Анна схватила подругу за руку, прежде чем та успела взорваться.

– Она того не стоит, – прошептала Анна.

Анна, чей рост едва дотягивал до пяти футов^[4], умела взять командование на себя в критических ситуациях, чем всегда меня немного удивляла. Она широко развела руки в стороны, приглашая нас всех обняться.

– Лучший способ отомстить – это выиграть вопреки ей, – сказала Анна. – Вы двое – самые сильные игроки в этой команде. «Когда кто-то поступает жестоко или унижает других, вы не опускаетесь до их уровня». Когда она опускается…

– Мы поднимаемся выше! – в один голос закончили мы.

Анна знала, что всегда может привести Эмилию в чувство какой-нибудь цитатой Мишель Обамы. Эмилия обожала влиятельных и сострадательных женщин в политике. Мы шутили, что в школьном альбоме, где для каждого выпускника указывается самое сильное качество, под фотографией Эмилии будет написано: «Скорее всего, изменит мир». А под фотографией Анны: «Скорее всего, будет утешать мир».

Подпись для меня мы пока не придумали.

Мы с Эмилией рванули к хоккейному полю, Анна побежала обратно на трибуны. Меня вдруг затошнило. Одной рукой я схватилась за живот, а другой закрыла рот, стараясь сдержать рвотные позывы.

– Твай! Ты в порядке? – Эмилия остановилась как вкопанная.

Я резко присела и дернула за шнурок.

– Я догоню! Шнурок развязался.

Если Эмилия и заметила что-то странное, то виду не подала. Кивнула и умчалась.

Я завязала шнурки, забросила чехол с клюшкой на плечо. Только бы тошнота прошла! Я посмотрела в небо.

Ну всего лишь разок! Не важно, в чем причина. Пожалуйста, помоги мне выдержать этот матч.