Глава 2

Авиабаза в Энгельсе,

февраль 1942 года

Тебе страшно, Аннушка?

Вспомнив эти слова, Аня вздрогнула. Вместе с другими девушками она с трудом продвигалась по рыхлому снегу, доходившему до колен, а то и выше. Мир погружался во мрак, а Аня ощущала странное возбуждение, которое ей было трудно сдержать.

– Но какая же она будет, эта война? – отдуваясь, прошептала девушка, не заметив, что говорит вслух. Ее дед описывал прошлую войну как непрерывную кровавую бойню, когда над месивом тел подымался дикий вой и человеческие вопли. Толпы людей сокрушали друг друга не столько ради победы, сколько в надежде уцелеть.

– Нет, на самом деле тебе интересно, какими окажутся они, – возразила Софья, нарушив молчание, сковавшее девушек с той минуты, как они вышли из поезда.

В вагоне была раскаленная печурка, куда бесперебойно подбрасывали уголь, и все же девушки страшно мерзли в этих теплушках, товарных вагонах, продуваемых всеми ветрами. И ночью они тесно жались друг к дружке, боясь не дожить до утра.

– Кто? – спросила Аня единственную подругу, с которой они были знакомы в Москве, еще до посадки в поезд.

– Да мужчины, конечно!

Софья рассмеялась, вслед за ней развеселилась и Галина, рыжекудрая молодая женщина с выступающим подбородком.

– Вряд ли они отличаются изысканными манерами. И не потому, что они пилоты… По мне, любой мужик всегда остается мужиком! – заметила Галина, заелозив рукой в паху и непристойно вытаращив глаза.

Она провозгласила себя самой многоопытной в этом вопросе в силу своего солидного возраста. И верно, Галине минуло уже двадцать девять, и она была старше остальных.

Аня покраснела, другие девушки расхохотались. Галина от души сыпала скабрезностями и не отказывала себе в удовольствии развлечь спутниц, забавляя их игривыми шуточками.

Путь казался бесконечным, хотя от вокзала в Энгельсе до базы было меньше километра и поклажи у девушек особо не было, лишь крошечные котомки со сменой белья и теплой одеждой. Правда, некоторые не смогли отказать себе в удовольствии прихватить свое лучшее платье, на всякий пожарный.

Галина продолжила анекдот, который начала было рассказывать до Софьиной реплики:

– Этот парень впервые приехал из глубинки в Москву – на заработки. Он в восторге, ему все страшно нравится. Но через две недели его замучила тоска по родине. Строительные работы на железной дороге идут такими быстрыми темпами, что он спрашивает в кассе, не проложены ли уже пути до его родного города Камня и может ли он купить туда билет. По дороге в Москву он прошел до ближайшей станции пешком – двести километров, однако! «Конечно», – отвечает кассирша. «Одноколейка или двухколейная?» – спрашивает парень. «А кто его знает, – говорит кассирша, – две бригады работают с двух концов, и, если состыкуются, будет одноколейная, а если нет, то двухколейная».

В холодном воздухе раздалось лишь несколько вымученных смешков – похоже, добрая шутка не сумела рассеять тревогу девушек, которые шли навстречу ледяному ветру под низким небом, затянутым плотными серыми тучами.

Во время пути они пытались представить, как выглядит авиационная школа в Энгельсе, знакомились, делились жизненным опытом и тревогами, но, как это часто случается, действительность превзошла самые безумные домыслы… Едва они вошли на территорию летной школы, их разговоры мигом смолкли.

Со всех сторон раздались свист и хохот военных – те поджидали прибытия женщин, а теперь обступили их и принялись бесцеремонно разглядывать. Мужчины успели окрестить вновь прибывших «батальоном смертниц». А ведь многие девушки уже умели пилотировать. Некоторые из них до войны даже служили инструкторами.

Предполагалось, что за три месяца учебы с ежедневными четырнадцатичасовыми тренировками и полетами женщин подготовят к экзамену. Под присмотром инструктора им предстояло выдержать симуляцию воздушного боя. По результатам экзамена девушек зачислят в один из трех женских авиационных полков: 586-й истребительный, 587-й дневной бомбардировочный или 588-й ночной бомбардировочный. Лучшие попадут в истребительный полк. Все девушки без исключения – летчицы, штурманы и механики – только о нем и мечтали. Оказаться в одном их бомбардировочных полков считалось провалом, унижением, непризнанием мастерства и самоотверженности. Все они добровольно поступили на военную службу, чтобы схватиться с врагом, напавшим на их любимую Родину. Их тщательно отобрала известная летчица Марина Раскова, лично знавшая Сталина. Сразиться с немцами в равном бою казалось каждой девушке достойнейшим делом. Если им дозволено воевать, то они могли рассчитывать и на самый высокий знак отличия – звание Героя Советского Союза.

И вот десятки женщин-добровольцев гордо вошли на территорию военной авиационной школы города Энгельса, неподалеку от Саратова, на другом берегу Волги.

– А почему нас не предупредили, что на войне разрешены такие парады. Мы бы тоже поучаствовали, – смеялись вокруг мужчины.

Для женщин был зарезервирован Дом офицеров. На авиабазу в Энгельсе прибывали и другие полки призывников, которых готовили к отправке на фронт в течение трех месяцев. Встретить перед будущими боями женщин казалось нежданной удачей, некоторые военные рассчитывали ею воспользоваться. Одни нацелились завязать интимные отношения, но другим зрелище странной женской процессии казалось крушением надежд на победу.

Конечно, до начала войны в стране были известны имена нескольких прославленных летчиц, но они не участвовали в военных действиях.

– Если уж на войну бросают баб, дело дрянь, – вздыхали скептики.

И кто-то из солдат глумливо протягивал девушкам метлы.

Будущие летчицы старались не замечать презрительных взглядов и притворялись, будто не слышат свиста и насмешек, спрятав испуг под смущенной или надменной маской. Майор Марина Раскова настояла на том, чтобы женщин определили в отдельные от мужских формирования, к великому разочарованию одной экспансивной особы, шедшей во главе процессии. Лишь она смотрела на собратьев мужского пола с явным интересом и удовольствием, улыбалась им, подмигивала, не обращая внимания на недружелюбный прием. Очарование Оксане придавали не только белокурые волосы, вздернутый носик и ослепительная улыбка – она была отважна и артистична. По-настоящему расцветала она, лишь когда ловила на себе чужие взоры. Оксана заранее ликовала, зная, что в ее чемоданчике лежали великолепные новенькие туфли-лодочки на шпильках, какие во время войны не сыщешь. Еще в поезде девушки с завистью разглядывали ее сапожки, безупречный крой которых эффектно очерчивал ногу. Оксана принимала восторги сдержанно, будто не видела большой разницы между своими сапожками и грубыми сапогами подруг. Но в Москве во время войны отыскать что-то подобное было попросту невозможно. Аня прекрасно понимала, что у нее самой и у всей их девичьей компании из-за грубых солдатских сапог тяжелая, несуразная походка, – то ли дело у Оксаны. А та была не только хороша собой, но вдобавок обладала самоуверенностью и хладнокровием.

Сегодня Оксана упивалась эффектом, который она производила, дефилируя перед рядами пилотов, механиков и офицеров, пришедших убедиться, что слухи подтвердились: ряды Красной армии пополнились женщинами.

– Ты перебарщиваешь, – шепнула ей соседка нарочито серьезно, сама еле сдерживая смех. – Ты прямо как на параде. Да хватит их приветствовать, наконец!

– Но могу же я немного повеселиться. За четыре дня в поезде мне наскучил ваш девичник, – прошипела в ответ Оксана. Хоть ее чары воздействовали и на женщин, Оксану это нисколько не трогало.

Среди шуток и выкриков Оксана улучила момент и громогласно продекламировала несколько стихотворных строк. Мужчины замолчали. Все были покорены ее необычной манерой речи и сильным голосом:

 
Ты все равно придешь – зачем же не теперь?
Я жду тебя – мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе…
 

Раздались свист и аплодисменты.

– Зачем даешь обещания, которые не сможешь сдержать, красавица?! – возбужденно крикнул один из летчиков.

Оксана расхохоталась, бросив на него призывный и томный взор.

Многие узнали стихи великой поэтессы Анны Ахматовой, кумира русской молодежи. Но мало кто знал их наизусть и мог продекламировать с таким жаром, как эта девушка, которая не побоялась выйти из строя и бросить вызов тем, кто насмехался над ее подругами.

За спиной Оксаны оказалась Аня, самая младшая из всех; ее смущали нескромные взгляды мужчин и их недвусмысленные намеки; она раскраснелась, и ей хотелось спрятать лицо в ладони.

Девушек отвели в их часть, здесь им предстояло жить и заниматься по ускоренному двенадцатинедельному курсу. Затем, в мае 1942 года, их должны были бросить в мясорубку большой бойни. Во время войны теорию и практику пилотирования полагалось усваивать быстро: в мирное время на подготовку пилотов отводилось три года.

Неожиданный разрыв пакта Молотова – Риббентропа и стремительное вторжение вражеской армии на территорию СССР привели в смятение русский народ – да и самого Сталина, который, по словам людей его близкого круга, оправился от этого предательства лишь двое суток спустя. В ходе молниеносного броска немецкая армия захватила западные области страны. 22 июня 1941 года массированная атака люфтваффе уничтожила около тысячи двухсот советских самолетов, по большей части прямо на аэродромах. Те самолеты, что поднялись в воздух, не смогли дать достойный отпор врагу. Технические навыки боя у пилотов Красной армии находились буквально в зачаточном состоянии, и немецкие генералы уже предвкушали легкую и скорую победу.

И вот на фронт добровольно отправились молодые женщины, которыми подчас двигало стремление отомстить за близких, погибших при бомбардировках. Но учебный лагерь в Энгельсе был лишь форпостом войны, бушевавшей на западе и юге страны. Будущие летчицы встретили насмешливый – если не откровенно враждебный – прием, и многим из них показалось, что они бросились очертя голову в ледяную воду. Чтобы выжить, девушкам надо было сплотиться. Будто мало было воевать с настоящим врагом – им пришлось вдобавок нести тяжкую ношу: быть женщиной на войне.

Глава 3

Москва,

сентябрь 2018 года

Саши больше нет. Прошла целая вечность, пока до Павла это дошло. Он оцепенел. Несколько долгих минут не мог шевельнуться, стоял с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. На экране телефона его подписчики как с цепи сорвались, они завалили чат вопросами и возгласами восхищения:

«Ну вы крутые, ребята. Кто б мог подумать!»

«Черт, вы лучшие! Это ж не по клавишам клацать!»

«Постой… Он же не умер, а?»

У Павла зверски кружилась голова, он не мог оставаться на крыше ни секунды, на него навалилось это небо, ставшее Сашиной могилой. Перехватило дыхание. Павел не в силах был даже крикнуть, настолько его парализовала оглушительная тишина. Только горло разрывалось от какого-то рыка и кружилась голова.

Завибрировал телефон в кармане. Это Ирина. Он не ответил, слишком дрожали руки, страшно было услышать собственный голос и свои оправдания.

Ирина звонила снова и снова. Наконец он взял трубку. Оттуда понеслись истеричные обрывки фраз и вой, разрывающий барабанные перепонки. Вокруг Ирины стоял грохот. Шум пробуждающегося города, в котором разыгралась ненужная ему трагедия. Из густого тумана выплывало багровое солнце.

Павел оборвал связь, он не мог ничего сказать в ответ. Выключил ноутбук. Ему никак не удавалось наладить контакт с действительностью, настолько она была невыносима. Молчание его погибшего друга казалось оглушительным.

Он с силой ударил себя по голове. Надо отсюда выбраться. Он не может торчать тут и ждать. Ждать – чего? Он взял себя в руки и кинулся по лестнице вниз, зачем-то перескакивая через три ступеньки. Он не в силах был сесть в лифт и совершить в металлической коробке стремительный вертикальный спуск, вроде Сашиного, только Саша амортизировать падение не смог.

От холода ноги Павла онемели, он едва не упал. Голова была будто окутана толстым слоем ваты.

Во тьме холодной лестничной клетки Павлу вспомнилась его детская привычка. Когда ему было четыре года и ему случалось провиниться, он воображал себя властелином времени: если очень захотеть, то можно вернуться назад и изменить ход событий. Позже он перестал взывать к этой сомнительной силе, ведь его отец так и не вернулся. Павел совершал глупость за глупостью, а к взысканиям становился все равнодушнее. Взрослые негодовали от его наглости – учителя сердились, что он губит свои способности, мать была в ярости, – а это лишь подхлестывало его пакостить еще больше.

Но совершить такую большую «глупость» до сих пор Павлу не доводилось. И сейчас он впервые сердился сам на себя.

Павел не решался выйти из здания и очутиться лицом к лицу с дневным светом, шумом и жизнью. Он не знал слов, которые объяснили бы его чувства, и такое с ним случилось впервые. За служебным выходом он наткнулся на темный закуток. Юркнул в него и просидел там несколько часов, не в силах включить телефон и даже открыть глаза. Машинально сжал кулаки и съежился, едва сдерживая рвотные позывы. В голове засела навязчивая картинка – его падение. Много ночей она будет его преследовать, он будет вскакивать в холодном поту, стуча зубами. Снова и снова он будет ощущать стремительное ускорение своего тела под властью земного притяжения. Но сейчас он сидел на бетонном полу, упершись лбом в колени и закрыв лицо руками, а подсознание бесперебойно искало лазейку, чтобы вернуться, продолжить торговаться с этой собачьей жизнью.

Глава 4

Авиабаза в Энгельсе,

февраль 1942 года

– А ну-ка! Пошевеливайтесь, красавицы!

Девушки сложили вещи в казарме, теперь им велели выстроиться в очередь на первом этаже большого здания, в котором им предстояло спать, есть и учиться летной науке. Молодые женщины встали друг за дружкой перед маленькой дверцей.

Представительный военный выпячивал грудь, демонстрируя больше знаки отличия, чем физическую форму, которую, впрочем, поддерживал весьма старательно. Он выждал, когда установится тишина, представился политруком и велел девушкам минуту потерпеть. Наконец он открыл дверь в тесную каморку с бетонными стенами, выкрашенными в темно-зеленый цвет.

Там их поджидал солдат. Окна в здании были распахнуты, за ними валил снег и толкались пилоты, глазея на происходящее. Первая девушка отпрянула было от дверцы, когда поняла, что ее ожидает, но политрук, назвавшийся Иваном Голюком, цепко схватил ее за плечо.

– На стрижку, овечки!