– Конечно, я была оглушена этим, я не знала, что делать. Не знала, куда себя деть. Я не могла ему позвонить, не могла представить, что снова услышу этот бесцветный голос. И мне не хотелось верить, что это правда. Несколько дней мы переписывались, договаривались, как доставить его из аэропорта домой. Я делала все это как будто на автопилоте. Заказать большую машину? Закажу. Попросить кого-то из друзей приехать? Попрошу. Узнать, нет ли у знакомых врачей? Узнаю. По ночам я щипала себя за руки до синяков: все это сон, сон, так не может быть. Но так было: вечером, когда я привезла его домой, я легла на диване, а ему постелила постель в другой комнате. Я еще месяц жила с ним, помогала, убирала, возила по врачам. Все сказали, что ничего невозможно сделать. И тогда я однажды собрала вещи и ушла. Все наши общие друзья перестали со мной общаться. Но сестра меня поддержала, хотя в ее взгляде и промелькнуло какое-то… пренебрежение – брезгливая жалость ко мне. Все имеют право на это – я и сама бы, наверное, отвернулась от такого человека, как я. Думаю, и вы тоже. Но обидно, что никто не сделал попытки понять меня. Как и всю жизнь, впрочем. Мне твердили одно: значит, ты его никогда не любила. Любовь, говорили они, побеждает все. А это неправда. Это просто неправда, и только.

Она помолчала.

– Знаете, вчера я впервые была дома у одной своей подруги. Она давно хотела меня позвать к себе, но все не решалась – стеснялась матери: полгода назад ее мать попала в аварию и получила черепно-мозговую травму, так что ничего, кроме самых простых действий, она не может совершать. Она ничего не помнит, никого не узнает – разве что мужа, с которым прожила тридцать лет. Так вот, вместе с ним и моей подругой мы вчера сидели на кухне, пили чай, и вдруг к нам заходит она, эта потерявшаяся женщина: в цветном халате, с пустым выражением лица, со впалыми глазами. Она налила себе воды, выпила машинально, шумно делая глотки, потом подошла к мужу и села к нему на колени, положив руку на плечо. – Лена медленно провела по воздуху рукой, как бы обозначая плечо. – Он улыбнулся ей, и сделал такое движение коленями, как в игре «едем-едем-едем»: гоп-гоп, гоп-гоп. Она сидела невозмутимо, никак не реагируя, а мы молча смотрели на них.

Поезд начал сбрасывать скорость, и тяжелая металлическая зажигалка, которую Лена поставила боком на столе, упала на пол. От близкого звука Саша как будто очнулся и понял, что за окном уже начиналось утро: темное небо постепенно светлело и обретало цвет. Только сейчас он смог отчетливо увидеть Лену: на бледном и чистом лице выделялись темные глаза.

– Смотрите, там, кажется, мороженое продают. И фрукты с чипсами.

Поезд остановился на промежуточной станции. К составам, неся в руках сумки и лотки, потянулись плотные женщины, которые перекрикивали друг друга: соленые орешки, эскимо, пломбир, пирожки с картошкой, пирожки с мясом, с луком.

– Не хотите выйти подышать воздухом? Или, может, вам что-то купить?

– Нет-нет, спасибо. Я, может, сегодня глупо себя веду, но еще не совсем беспомощная. Идите, идите, я тоже, наверное, спущусь, – она смотрела, как Саша надевает рыжую ветровку и достает из сумки кошелек. – И не волнуйтесь, я у вас ничего не возьму. Мне ничего не нужно, – с усталой улыбкой сказала Лена.

Спрыгнув на перрон, Саша поежился от холода – он всегда забывал, как промозгло бывает ранним летним утром. Вокруг медленно ходили пассажиры, разминали суставы, кто-то харкал в сторону. Люди суетились и покупали газировку, соленые крекеры, фисташки, семечки, тот самый пломбир – они с ленивым нетерпением ждали отправления поезда. Саше казалось, что в воздухе запахло морем: потянувшись до хруста в позвонках, он закурил и посмотрел в сторону – у самого горизонта появилась едва заметная розовая полоса, контуром обведшая далекие темные горы.

Когда он вернулся в купе, Лены там уже не было.

* * *

Саша ворочался на высокой кровати, и при каждом движении под ним поскрипывала старая сетка. Над его постелью тяжело нависали ряды полок – на верхних громоздились кучи старой одежды, тускло поблескивая пуговицами и молниями, а на полках чуть ниже были свалены толстые книги вперемешку с грампластинками. Там же стояли разносортные стеклянные банки, наполненные мелочью из прошлых десятилетий, валялись значки и жетоны. Ближе к дверному проему, не до конца закрытому плотной шторой, висели часы с неработающими ходиками.

Утопая головой в подушках, он изо всех сил старался не заснуть: каждый вечер Саша обещал себе проснуться раньше бабушки. Его разбирал смех при мысли о том, как она испугается, как загремит ведрами во дворе, когда он неожиданно выскочит из-за кустов, – будет весело и хорошо. Но, увы, пока у него ничего не получалось, как он ни старался: ложился спать еще при свете, пил воду бутылками на ночь, чтобы проснуться часа в четыре утра, но без толку – бабушка опережала его, и когда Саша просыпался, в комнате уже пахло блинами или сдобой, по всему дому слышались торопливые шаги, то и дело кто-то хлопал дверью, а на оранжевых половых досках медленно разрастался луч света.

Так случилось и сегодня, хотя прошедшей ночью Саша решил и вовсе не спать, раз уж проснуться вовремя ему не удавалось. Он вспоминал разные страшные истории, чтобы не сомкнуть глаз, то и дело кусал себя за руку, держал пальцами веки, но это не помогло: в полночь он заснул крепким сном. Когда Саша открыл глаза, то от удивления и разочарования, что его дело снова провалилось, подскочил на кровати и, потеряв равновесие, свалился на пол, ударившись плечом. На глухой стук прибежала старшая двоюродная сестра: отдернув штору, она стала смеяться над ним, а он едва смог скрыть огорчение.

– Давай, Сашка, не плачь, лучше иди есть: я все утро на кухне провозилась, чтобы хоть что-то приготовить, а ты только спишь и спишь. Омлет будет невкусным, если остынет, ты же знаешь.

– И ничего ты не готовила, – ответил Саша, выпутавшись наконец из одеяла, – бабушка все готовит, а ты только помогаешь ей.

– Нет, сегодня завтрак делала я, – возразила сестра после короткого молчания, – бабушка ушла рано по делам и вернется не скоро. Может, и не сегодня даже.

– Это еще почему? – встрепенулся Саша.

– Она разбудила меня и сказала, что ей нужно поехать в город, бумаги какие-то подписать. Ей что, у тебя разрешения спрашивать? – Наташа вдруг неловко начала смеяться, но быстро перестала. – Ладно, надеюсь, омлет тебя не разочарует, я старалась. Помой руки и приходи.

Вода в рукомойнике была холодной, а омлет – пересоленным и тонким: совсем не такое утро, как при бабушке. Она всегда давала ему с собой теплой воды в чайнике, а к омлету полагались блины с вареньем, оладьи со сгущенкой или только приготовленные пирожки с малиной или клубникой. Позавтракав, Саша взялся мыть посуду, рассеянно глядя в окно: сад, утопавший в сиреневых пионах и кустах смородины, тянулся от дома до самого забора и как будто блестел на солнце. На часах уже давно пробило одиннадцать, и, закончив с посудой, Саша пошел собирать ягоды, как просила Наташа, пока жара стояла не такая сильная. Терпения у него надолго не хватило, и уже минут через двадцать его утомило поручение сестры – оставив бидон в густых кустах, он вышел за калитку, где стал обрывать и есть вишню. Небольшие темные ягоды были вязкими и кислыми.

Саше было скучно. Будь у него брат-ровесник, он мог бы с ним играть, а так – была только Наташа, которая вечно строила из себя взрослую: либо занималась хозяйством, либо бегала с подругами гулять на дачи с парнями. «А ты будь хорошим мальчиком, понял?» – говорила она на прощание, хотя Сашу можно было не просить об этом: он был даже слишком хорошим мальчиком, отчего с друзьями в деревне у него были явные проблемы. А еще, если быть честным, он стеснялся своей полноты и неповоротливости и боялся, что за это над ним станут все смеяться, как бывало в городе не раз. Впрочем, парочка друзей у него все же имелась: соседский худенький мальчик Леша, которого страшно бил отец, всегда одетый в безразмерную коричневую куртку, и Света – девочка из голубого дома напротив: приветливая и аккуратная, с русыми волнистыми волосами.

Увы, но по утрам они всегда были чем-то заняты – Алеша по хозяйству помогал отцу (или прятался от него), а Света прилежно читала книги и подолгу готовилась к выходу на улицу.

Отломав ветку вишневого дерева, Саша ободрал на ней листья и пошел по дороге в сторону автобусной остановки. По пути он решил заглянуть к бабе Нюре, посмотреть, что она делает, – старушка была лучшей подругой бабушки и, по подсчетам Саши, на восемь лет старше нее (столько как раз было ему). Спрятавшись в кусты у ее дома, он подсматривал, как она тяжело кряхтела, подметая дорожку в саду. Вдруг на Сашу со спины с лаем набросилась собака – от испуга он даже не сразу в ней признал свою любимую рыжую Раду, огромную дворнягу, жившую у бабы Нюры. Она свалила его с ног и, прижав к земле, начала вилять хвостом так сильно, что у Саши все тело заходило ходуном. Если бы не окрик старушки, так бы он и пролежал под Радой полдня.

– А ну иди сюда, дура рыжая, это же Сашка, зачем ты его калечишь-то!

Рада слезла с мальчика и побежала к хозяйке, закрутившись вокруг нее.

– Ты чего бродишь один, а? Где бабка твоя?

– Да она… – начал Саша, вставая на ноги и отряхиваясь от земли. – Она в город уехала.

– Зачем же? – удивленно спросила баба Нюра.

– Не знаю, Наташа говорит, что бумаги подписывать какие-то.

– Бумаги? Да не надо ей подписывать никаких… – она смотрела на бетонную дорожку и возила по ней веником. – Тоже мне выдумали! А у тебя деньги на мороженое есть?

– Не-а.

– И у меня нет, – старушка засмеялась и опустила руку в карман платья. – Вот тебе сахарный кубик, возьми: во время войны моя тетка нам давала по такому кубику на день рождения, как десерт. А перед смертью она собрала нас всех и все приговаривала: «Солнышки мои, на кого же вы у меня останетесь?..» Имен уже вспомнить не могла, поэтому всех называла солнышками, чтобы не перепутать. А оставила она нас на своего мужа – ух и бил же он меня, чудовище! Ну ладно, бери сахар, бери. – В мягкой и влажной руке она протянула Саше сероватый кубик. – Беги домой и бабушке, как вернется, привет от меня передавай.

Конечно, он не стал есть сахар: вернувшись домой, он попытался скормить его курам, но без особого успеха – куры боялись Сашу, который гонялся за ними по всему двору, так что, заслышав его шаги, они бросались врассыпную, кто куда – кто за сарай, а кто и вовсе проворно бежал в огород, прячась в зарослях гороха, обвивавшего ряды тонких высоких прутьев.

После визита к бабушкиной подруге день пошел в обычном русле. В ожидании обеда Саша прошелся по картофельным грядкам, высматривая колорадских жуков и их красных личинок и, если находил кого, бросал в мутноватую пластиковую бутылку, которую прихватил с собой. Как раз когда он закончил ежедневный осмотр, Наташа позвала есть: проходя по двору, он опять услышал испуганное кудахтанье кур, бросавшихся наутек, и подумал, что курицы очень глупые существа.

На обед сестра разогрела вчерашние щи. Саша не любил их, но сегодня отчего-то они ему понравились: он ел их из эмалированной железной миски, украшенной васильками, и смотрел на аккуратно застеленную бабушкину кровать – стол находился в самой большой комнате в доме, где она спала. Солнце бродило по кофейному пледу и ковру, висевшему на стене, а тени от яблочных веток двигались за ним. Полуживая крупная муха лениво стучалась в стекло, оказавшись в узком промежутке между белым кружевным тюлем и окном. Уставая, она садилась на деревянный подоконник и бродила по нему взад-вперед, а Саша смотрел на нее и вдруг понял, что сейчас уже середина июля и половина лета прошла.

– Так, бери своих друзей и пойдем со мной и Стасом на дачный пруд, – сказала Наташа, неожиданно вбежав в дом: она сильно хлопнула дверью, так что рамы затряслись. – Давай, давай, не спи, пойдешь хоть искупаешься, чего тухнуть здесь.

До пруда нужно было идти через большое поле минут пятнадцать, а потом еще немного по Земляничной дачной улице. Переодевшись в плавки и голубые шорты, Саша побежал за Светой и Лешей, и уже после, все вместе, они пошли за огороды, где их встретила Наташа. Она тоже успела подготовиться к прогулке – вместо привычного джинсового комбинезона надела кружевное платье с тонкими бретельками, крупные солнцезащитные очки (подарок ее умершей мамы – они были с потрескавшейся дужкой, но все равно красивые) и взяла вязаную сумку через плечо.

– Видно, что для Стаса своего готовилась, – шепнул Алеша на ухо Сашке и цокнул языком.

Стас догнал их на полпути к пруду – запыхавшись, он приобнял Наташу одной рукой и звонко поцеловал в щеку. У него были прямой нос, большие губы и глаза миндального цвета – семнадцатилетний парень был главным красавцем в деревне, крепким и загорелым, и отлично это знал. С Наташей он обращался по-свойски, а с детьми ласково, хотя и чуть свысока, с легким пренебрежением.

– Ну что, взяли с собой газировку и картошку, а, малышня? – широко улыбаясь, спросил он, обернувшись к Саше с друзьями. – Пожарим ее, пока сохнуть будем, а может, она и так испечется в сумке, жара сегодня дикая! – он стянул футболку, перебросил ее через плечо и стал что-то шептать Наташе, которая то смеялась, то хлопала его по спине – не сильно: на загорелой коже оставались светлые следы и быстро исчезали.

После того как они искупались, Саша лежал на покрывале и обсыхал: он смотрел, как Наташа и Стас выходят из воды. Они были красивыми – и его сестра, и этот парень. Саше в его неказистом белом теле тоже хотелось быть красивым, похожим на них. Не то чтобы ему не терпелось целоваться с кем-то или, не дай бог, иметь такие же волосатые ноги, как у Стаса, но он понимал, что не ровня этим двоим, – а хотелось бы. Это чувство, помноженное на разницу в возрасте и свободу, бывшую в распоряжении Стаса, вызывало в нем зависть и приятную грусть, которую он неосознанно ощущал, перебирая в руках цветные бутылочные осколки.

Солнце пошло на убыль, и он с друзьями решил навестить их секретное место – сложив печеную картошку в рюкзак, Саша предупредил Наташу, что будет к вечеру. Они с Лешей и Светой побежали в березовую рощу, разросшуюся посреди поля между деревней и дачами. Роща была тенистой, хотя и не слишком большой – ее можно было пробежать насквозь за каких-нибудь десять минут, однако из-за плотного роста деревьев казалось, что перед тобой настоящий лес. В ней и располагался их тайник: пару лет назад кто-то вырубил здесь часть берез и решил построить дом. Дело не заладилось, хотя три стены из крепкого бруса поставить все же успели. Открытую сторону Саша с друзьями забросали тонкими поваленными деревьями, обтянули выцветшими наволочками и простынями, а крышу выложили кусками шифера.

У пустого окна, задернутого красной шторой, был обустроен стол. Из старых досок Саша сколотил несколько стульев – неказистых, конечно, но в этом и суть: здесь все было сделано своими руками. Они втроем этим гордились – особенно Света, которая играла роль хозяйки и каждый раз, когда они решали идти в рощу, таскала из дома еду для мальчишек – то мороженое, то «Сникерсы», то яблочную пастилу. Теперь все расселись за столом, и Саша вытащил из рюкзака картошку, пропахшую костром, а девочка достала пакет с воздушной кукурузой и пластиковую бутылку с темной вишневой жидкостью.

– А это что? – спросил Леша, указывая на бутылку. – Не говори, что это вино.