В тот серый мартовский день, когда Иван Ефремович Павловский с затаенной тихой радостью в душе вступал в свой безразмерный кабинет на втором этаже здания ООН, Кранцев, как обычно, фланировал по этому зданию, перебегая с одного заседания на другое. Проходила очередная сессия Комиссии ООН по правам человека, дел было невпроворот, и все напряженно ждали появления делегации новой России – с чем новеньким пожалуют российские демократы? Демократы пожаловали почти в прежнем советском составе – откуда сразу взяться специалистам по ооновским игрищам, – но с новыми, передовыми установками и, конечно, с новым главой делегации, знаменитым бывшим диссидентом Петром Кузовлевым. По указанию нового, «прогрессивного» руководства МИДа их основным принципом теперь было соглашаться на все предлагаемые западниками резолюции, по которым еще четыре года назад СССР воздерживался или голосовал против. Главным новшеством стало шумное присоединение России к американской резолюции с осуждением режима на Кубе. Можно было подумать, что Россия наконец-то прозрела, поняв, сколь «прогнившим» является сей дружественный еще вчера режим, или что за прошедший год Кастро чем-то особенно насолил Москве. На самом же деле всем было ясно, хотя вслух никто этого не говорил, что прыткий Озеров просто старается потрафить американцам в самом чувствительном для них вопросе на Комиссии. Под это дело подогнали даже известного, «неподкупного» журналиста «Известий» Евгения Гайца, который, потершись в кулуарах Комиссии, тиснул сколь гневную, столь и бездоказательную статью о том, как все прогрессивное человечество – которое еще вчера строем шло за СССР, а сегодня, похоже, переметнулось в стан США – осуждает деяния кастристов.

По своему служебному положению Кранцев, как зарубежный кадр, обязан был оказывать постоянное внимание руководителю отечественной делегации правозащитников, включая домашние обеды, походы по магазинам и знакомство с окрестностями Женевы. С обедами проблем не было – Света вкусно готовила, запасы элитной русской водки из служебного магазина в доме Кранцевых никогда не иссякали, а гость не отказывался выпить, принимал со вкусом и, на удивление, никогда не пьянел. В магазинах тоже проблем не возникало, командировочных у главы делегации, похоже, было немного, а выбор товаров остался советским – все в семью. И вообще Петр Андреич держался скромно, просто, без начальственной фанаберии. Как настоящий демократ. Говорил тихо и почти никогда не выпускал изо рта советские папиросы «Беломорканал». Интересно, где доставал их в Москве? Его тихие рассказы о годах, проведенных в ГУЛАГе, на Колыме, наполняли содержанием долгие вечерние прогулки по окрестным лесам, на склонах Юрских гор, окружавших Женеву. Кранцеву оставалось только внимать, не задавая лишних вопросов, и мотать на ус опыт бывшего диссидента. Чисто по-человечески он, сын строгого советского прокурора, полностью сочувствовал, потому что был в принципе против посадки в лагеря за инакомыслие, хотя сам никогда им не баловался, ибо считал, что идти против своего государства – безрассудство, подрывающее «устои». Но Кузовлеву об этом, конечно, не сообщал, просто слушал его негромкие рассказы, молча кивая в «сокровенных» местах. В итоге высокий гость настолько проникся доверием к молодому дипломату, что в один из дней признался, мол, французские друзья приглашают его в Гренобль на торжественный вечер в его честь и ему очень хотелось бы с ними встретиться в ближайшую субботу, но вот визы французской у него, как назло, нет. Отчаянным парнем себя Тёма Кранцев никогда не считал, но перед таким «вызовом» стушеваться, отступить не мог. Семь бед – один ответ.

Путь до Гренобля не очень далек, каких-то 140 километров, часа полтора по скоростной автотрассе. Выехали сразу после заседания в ООН и около восьми вечера входили в ярко освещенный конференц-зал Гренобльского университета. Собравшиеся, больше сотни человек, встретили Кузовлева аплодисментами, а сопровождающего – настороженными взглядами. Наверняка приняли его за агента спецслужб, приставленного к бывшему диссиденту. Не привыкать. Этими подозрениями и неприязнью он досыта напитался, когда работал в Париже. Главное, что Кузовлев доставлен к месту церемонии. Приветствия официальной части по адресу «посланца свободной России» закончились сравнительно быстро, но ни одного доброго слова об «этой самой» России Кранцев не услышал, любое выступление сводилось к порицанию «нарушений прав человека» в СССР, в стране, исчезнувшей уже два года назад. «Горбатого могила исправит», – с грустью думал Кранцев с бокалом вина уже на коктейле, наблюдая, как участники наперебой обращаются к русскому гостю, «вырвавшемуся из застенков КГБ». «А ведь все эти люди, которые раскачивали Союз, будто “не заметили” перемен, и, видимо, доверия между нами никогда не будет». Встреча затянулась, и в Женеву «подпольщики» возвращались за полночь, рассекая глухую темноту. Подвыпивший Кузовлев рассматривал полученную красивую медаль, а Кранцев молил Бога, чтобы их не тормознула французская полиция и не запросила визу. Но все обошлось – на швейцарской границе он предъявил свое служебное удостоверение и диппаспорт, а его машина с дипломатическими номерами и «важной персоной» на заднем сиденье подозрений у сонных пограничников не вызвала.

– Спасибо вам, Артем! – просто сказал Кузовлев, вылезая из машины перед входом в отель. – Ценю ваш «подвиг»… он останется между нами.

* * *

Разумеется, Кранцев был не единственным и не главным действующим лицом в российской делегации на сессии Комиссии ООН по правам человека, что вполне его устраивало, так как позволяло не в ущерб мировым проблемам справедливости и мира заниматься поиском заветной тропинки, ведущей лично его в ряды довольных жизнью ооновцев, в отношении которых проблема справедливого распределения материальных благ выглядела несколько сомнительно. Число западников, желающих приобщиться к щедрой шкале оплаты в ООН, в последнее время стало резко возрастать. Еще бы! Частный сектор возьмет не каждого, а разве так уж сложно дипломированному специалисту заниматься воспроизводством похожих как близнецы стандартных сухих бумаг и маневрировать в супербюрократической структуре, при этом используя свой родной или основной по образованию английский язык. Сразу же обострилась проблема «перепредставленности» в Организации бывших советских – российских, украинских и белорусских чиновников. Отныне они были обречены на неуклонное убывание из ООН по мере старения на радость недопредставленным: немцам, датчанам, полякам и проч. Кроме того, руководство ООН решительно было настроено в пользу расширения числа женщин в своих рядах, возведя эту идею, как всегда, в силу непререкаемого догматического принципа, что дало повод для шутки: чтобы получить место в ООН, надо быть темнокожей женщиной, желательно с инвалидностью или вирусом СПИД.

Все эти трудности разъяснял Кранцеву на английском языке с сильным итальянским акцентом волоокий и долговязый Гвидо Пецциано, сидя за чашкой оплаченного им же кофе в роскошном, бескрайнем кафетерии в новом здании ООН с видом на такой же бескрайний зеленый газон, увенчанный на горизонте Монбланом. Где-то в проеме между этими двумя точками потерялось озеро Леман, оно же Женевское, напоминавшее о себе лишь веявшей снизу прохладой. Впрочем, в кафетерий – царство кондиционированного воздуха – озерная прохлада не проникала. Гвидо был карьерным ооновцем и служил в офисе гендира. Именно он на днях встречал у второго подъезда, вместе со своей соперницей по карьере высушенной голландкой Мартой Бэрон, и сопровождал по дороге в кабинет нового босса – Ивана Ефремовича Павловского. Гвидо только что получил очередное повышение – должность Пи-5 – и, судя по всему, был очень польщен и горд от сознания своих десяти тысяч баксов в месяц.

– Ю маст андерстенд, Артьом, – вяло, без всякого подъема, но терпеливо объяснил он Кранцеву, – ситуация для русских сейчас очень и очень усложнилась. Вы перепредставлены не просто на несколько человек, а в несколько раз. При любом отборе кандидатов, а на любой пост в Женеве подают десятки желающих, русский автоматически выбывает из игры в сравнении с любой недопредставленной страной или кандидатом-женщиной. Обойти это правило невозможно, так как за этим строго следят контрольные органы… не как у вас в России, где такого рода вопросы решаются по знакомству… Но ты можешь подать в какую-либо полевую операцию – Камбоджу или Ирак, там для русского еще есть шанс прорваться…

Примерно то же самое на французском без акцента объяснял ему другой ооновский знакомец – вечно улыбающийся Юбер Мафуди, счастливое великовозрастное дитя высокопоставленного ливанца и богатой француженки.

– Вы наивный мальчик, Артем. В личном качестве хорошего работника вы никого в ООН не интересуете. Важно, кто стоит за вами – постпредство, министр, президент или абстрактно Россия в целом, в виде какого-то ведомства… Что с вас наварить, если Россия никаких взносов на содержание своего сотрудника ООН не сделает, как, например, Швеция, Голландия или Канада.

А политический вес вашей некогда великой страны уже не тот, все позиции вы сдали и идете в фарватере у американцев, кто же станет с вами считаться. Возьмите недавнее назначение на пост Пи-5 в Департамент информации вашего соотечественника Павлычева, его так продавливали и в Женеве, и в Нью-Йорке, письма и обращения постпреда, напоминания на уровне министра. Хотя ни для кого не секрет, что Всеволод Павлычев – сын генерала КГБ, или как он там у вас теперь называется. У вас, мон шер Тиома, такой поддержки нет, значит, вы не интересны своим собственным службам. И у вас, по сегодняшним понятиям, неправильный паспорт и неправильный пол для того, чтобы рассчитывать на работу в ООН без мощной поддержки. Или найдите себе покровителя среди ооновских начальников-геев, отдайтесь ему, и вы получите место, – закончил сомнительной шуткой свое откровение Мафуди, намекая на то, что он лично – не гей.

«Ну, положим, задницу я драть не собираюсь даже за бабки ООН», – про себя подумал Кранцев, а вслух, тоже полушутя, сказал:

– Придется рассчитывать на удачу, Юбер, и на друзей. Черт побери, должны же быть в вашем протухшем обществе люди, способные испытывать чувство дружбы?

– Чувство дружбы никогда бескорыстным не бывает, – по-восточному мудрено закончил франколиванец и, поблагодарив за кофе, ретировался, одарив Кранцева на прощание своей делано дружеской, шарманной улыбкой, приторной, как пахлава.

Кранцев, конечно, не стал рассказывать иностранцу, что его кандидатура год назад была официально утверждена на замену Алексея Торопова, Пи-4 в Департаменте гуманитарных программ. Вкрадчивый, угодливый Торопов еще недавно бежал впереди всех, чтобы сдать партийные взносы, которые до роспуска КПСС в постпредстве собирал Кранцев. Узнав о назначении Кранцева в качестве своей замены, он заискивающе просил его согласия на продление своего контракта еще на год, «чтобы дочь могла закончить десятый класс в советской школе при постпредстве». И Артем тогда великодушно, «по гуманным соображениям», согласился, у него, как говорится, «не горело». Но вот с исчезновением СССР и КПСС не стало и проблемы взносов, а с ней испарился куда-то и Торопов, который сразу после отмены сдачи денег почувствовал, что нет боле у постпредских управы на ооновских, и втихаря навострился подписать с ООН постоянный контракт. Чуть позже выяснилось, что в поддержку продления его контракта постпреду звонили также «откуда надо». А с приездом Павловского достижение цели Торопова упростилось по ряду причин.

Но тогда, в бытность еще российским дипломатом, Кранцева одолевала совсем другая забота. Жена Света и дочка Аннушка, перешедшая в восьмой класс, наконец-то оформили паспорта, выкупили билеты и должны были прибыть в Женеву в конце месяца, чтобы постоянно или временно поселиться вместе с ним в служебной квартире. Воссоединение семьи стало возможным, несмотря на заявление о разводе, которое Артем и Светлана подали по обоюдному согласию три года назад в порыве взаимных обид и разочарований, но с тех пор игнорировали неоднократные вызовы в суд и интереса к «возобновлению дела» не проявляли. Небось у судейских крючкотворов накопилось к странной парочке немало претензий – дело-то оставалось незакрытым. Решение о приезде Светланы с дочкой было выношено, вымучено, выстрадано Кранцевым за долгие месяцы одинокого проживания в Женеве, под гнетом обуревавших его мыслей о том, как жить дальше с учетом перемен в России. Вопрос неуемно копошился в подсознании, сидел и ныл занозой в глубине души, а кроме того, естественно и перманентно, фигурировал в повестке дня официальных отношений с внешним миром. Только ленивый не спрашивал его каждый божий день: «Ну когда своих-то ждешь?»

Неожиданно и внятно расплывающееся сознание Кранцева вдруг остановилось на простой картинке: по улице, держась за руки и смеясь, идут трое – мама, папа и посередине симпатичная девочка, их любимая дочь Анна. Им хорошо вместе. Картинка заворожила Артема своей радостной простотой. Может, и вправду пора было кончать копаться в себе, присматривать новых спутниц жизни и ждать чего-то эдакого, когда у тебя есть твоя семья, твои близкие, за устройство жизни которых ты должен, наконец, научиться отвечать. Потом были телефонные звонки, слезы, переговоры, возгласы, предприняты необходимые практические шаги для отзыва заявления о разводе, оформления выезда и оборудования скромной женевской квартиры. И вот теперь сердце Кранцева учащенно билось в предвкушении восторга от появления в проеме вагонной двери веселой мордашки и коротко стриженной головки дочуры, вслед за ней ее мамы – загадочного и желанного существа по имени Светлана.

Ожидаемое видение подтвердилось ровно через неделю, и он увидел себя бегущим по стерильно чистому перрону женевского вокзала навстречу последнему поезду с вагоном из России. Швейцарцы наконец решились запретить проезд устаревших и раздрызганных колымаг по своей территории. Вот вагон замедляет ход, и в проеме двери действительно возникает светящееся радостью и любопытством большеглазое лицо никакой не девочки, а почти барышни с распущенными длинными волосами и строгим взглядом, совсем другой, чем виделось отцу. Иначе выглядела и по-российски элегантно одетая женщина, держащая девочку сзади двумя руками за талию. Дочь и жена. Прибыли. Наконец-то. Кранцев, не помня себя от радости, протягивает обе руки навстречу своим женщинам, тотчас же ощущает их неповторимое, драгоценное тепло и, прижимая к себе, бормочет что-то невнятное, но подходящее к случаю. Света не прячет слез, Аннушка вертит головой по сторонам и выдает первую полезную и лукавую информацию:

– Этот русский вагон ужасно старый, папа, больше ходить в Швейцарию не будет, не на чем будет нам ехать назад.

– Ну и слава богу, – реагирует папа, – разве вы приехали не насовсем? Я вас никуда больше не отпущу.

Казенная квартира расположена в не очень престижном, но уютном квартале Видоле, в трех минутах езды от вокзала, в верхней части города, в четверти часа ходьбы от постпредства. Три комнаты с самой необходимой мебелью, все столы уставлены цветами. Из холодильника достаются фрукты не по сезону – клубника, груши, манго – западная торговля сезонов не соблюдает. Слов пока произносится немного, все их слова со Светланой впереди, есть время. Впрочем, необходимый шум производит Анюта, которая с комментариями и восклицаниями бегает по незнакомой квартире, примеряясь к обстановке, исследуя свою комнату, свою кровать, кровать родителей и, конечно, телевизор.

– А видик у тебя есть? – кардинально вопрошает дочка из главной комнаты.

– Видик у нас есть, – правильно расставляет акцент папа, – чуть позже подключу.

Как здорово болтать о всякой неприхотливой ерунде со своими, обсуждать простые незатейливые детали быта со своей семьей! Кранцев испытывал настоящее блаженство, вводя новоприбывших в курс своего нехитрого и отныне уже бывшего распорядка дня: побудка, завтрак, служба, ужин, телевизор или прогулка. А по выходным – осмотр окрестностей. Теперь все это они будут проделывать уже втроем. А о том, как жить и что предпринимать дальше, они поговорят со Светой отдельно и обстоятельно.

* * *

Моложавый, но уже седоватый мужчина не спеша поднялся пешком на первый этаж Дворца Наций. Подниматься по лестницам без лифта на любой этаж до десятого стало у него в последнее время некоей манией, маленькой причудой, смысл которой состоял в освобождении от лишних килограммов, появляющихся после сорока пяти, несмотря на теннис, бассейн и воздержание в еде. Воздерживаться в еде и в питье Алексею Торопову, с его аскетическими манерами, было несложно, растолстевшая до неприличия супруга тоже как бы не возражала, догадываясь, что ее нынешние формы и есть основная причина окончательного угасания постельного пыла у ее супруга, который и раньше не очень-то радовал ее буйными ласками за долгие годы их брака по расчету. Расчета, конечно, с его стороны, скотина, как-никак она – дочка академика, директора НИИ, ее руки добивался невзрачный, но настойчивый аспирант Леша, такой у него был тогда ангельский вид, ну прямо сама добродетель. Ангелом был, когда защищал кандидатскую, когда ему пробивали место в ООН, а ведь все папочка-академик звонил по инстанциям. И вот уже семь лет как в Женеве, а тут еще и зарплату освободили. Не хотелось бы от этой лепоты возвращаться в разоренные родные палестины. Вот и решил Алешечка, что материальные цели в жизни его спутницы достигнуты, чего ей еще надо, денег хватает на все прихоти жизни и даже больше – на их совместную страсть собирательства антиквариата. Неужели еще надо в постели надрываться с непривлекательной женщиной.

По правде сказать, Лариса Торопова не очень страдала от отсутствия мужского внимания супруга. Жизнь определилась вокруг достатка, и нарушать это равновесие не выгодно никому из трех членов их семьи, хотя дочка не в счет: у нее скоро будет швейцарский паспорт, своя работа и своя налаженная жизнь в Женеве. Лариса сама себя всегда считала и ощущала некрасивой, ни один мужчина страстно не желал ее, и устойчивое, хотя и безразличное отношение мужа ее вполне устраивало, бабником и транжирой тот не был, а все антикварные ценности они приобретали вместе, все квитанции у нее хранились в шкатулке, и в случае чего – закон женщину не обидит. Да и папа-академик пока жив и в силе. Теперь надо лишь, чтобы Алексею продлили контракт в ООН. В общем, Тороповы знали, за что и как бороться.

Бросив последний взгляд в зеркало лифта и удовлетворившись увиденным, Торопов принял свойственное ему скорбно-мыслительное выражение лица и через мягко разъехавшиеся двери ступил на ковры гендировского этажа. В конце безликого, пустынного, полутемного коридора он, запасаясь самой подобострастной улыбкой, сначала просунул голову, а потом все тело в приемную.

– Бонжур, Франсуаз! Комман са ва, – на хорошем французском приветствовал он секретаря гендиректора, подтянутую, живую и, сразу видно, сметливую женщину лет за сорок.

– О, какая пунктуальность, Алекси. Можете входить, у шефа никого нет, – предельно вежливо, но без ответной улыбки пригласила Франсуаза. Ей ли было не знать, как часто и настырно последнее время звонил и просил об аудиенции этот российский сотрудник ООН. Явно по личному вопросу.

Торопов благоговейно постучал в тяжелую дверь и, приоткрыв ее лишь на четверть, протиснулся в щель, благо что был худ. Из глубины кабинета раздалось добродушное «Проходите, проходите, Алексей, смелее». И щель прикрылась. Дальнейшая беседа проходила за закрытыми дверями и была недолгой.