Первой реакцией сестры-хозяйки было убежать, чтобы её не заподозрили в причастности к смерти постояльца, сразу же показавшейся ей неестественной. Но она быстро опомнилась и решила, что шум спозаранку поднимать не стоит и что первым делом надо сообщить о случившемся бухгалтеру Рубцову, который уже с неделю жил в корпусе и был с покойным, кажется, в приятельских отношениях. Про снятую трубку Зуева совершенно забыла. Она вышла в коридор и спустилась на первый этаж к комнате Рубцова, расположенной как раз под номером Ларичева. Остановилась перед дверью и приложила ухо к замочной скважине. В комнате стояла давящая тишина. Она постучалась, но ответа не получила. Её охватил испуг: «Все подряд, что ли, мрут в одночасье?!» Страх сковал её движения, но она всё же приоткрыла дверь, тихонько протиснулась в щель и, к своему удивлению, обнаружила Рубцова на ногах, одетым и выбритым.

– Я стучала… Извините…

Рубцов смотрел на неё молча, словно ничего не понимая.

– Вроде как бы помер господин Ларичев, – выдавила наконец сестра-хозяйка, но Рубцов, казалось, по-прежнему её не слышал. – Ларичев умер, говорю, – повторила Зуева громче, и её снова охватило неприятное чувство, как в морге.

– Да, да… конечно… сейчас пойдём, – глухо произнёс наконец Рубцов.

– Надо бы милицию вызвать, – подсказала сестра-хозяйка.

– Да… нужно вызвать милицию, – машинально повторил тот.

– Сказывали, что у Ларичева было больное сердце, – напомнила Зуева, чтобы разорвать тягостное молчание. Сестра-хозяйка много чего знала о постояльцах.

– Да, было больное сердце, – повторил Рубцов, как робот.

Они вышли в коридор и спустились в холл. Увидев на столе телефонную трубку, Зуева вспомнила про ранний звонок.

– Алло! – закричала она в трубку, но из аппарата доносились только прерывистые гудки.

Трясущимся пальцем она набрала номер милиции и, сбивчиво объяснив, в чём дело, получила указание ни к чему не притрагиваться в комнате покойного. Зуева хотела было сказать, что не прикоснулась бы и за деньги, но сдержалась. Едва она повесила трубку, как телефон зазвонил. Это был другой голос, на этот раз слышимый ещё хуже. Не иначе как звонили из другого подмосковного посёлка. Опять спрашивали Ларичева.

– Вы знаете… он не может… с ним… случилась неприятность, а кто спрашивает?

– А что случилось?

– Он… умер… от сердечного приступа… а кто спрашивает?

Ответа не последовало. Трубку на другом конце тут же повесили. Зуева постояла несколько секунд, оторопело глядя на телефон. Потом повернулась к Рубцову:

– Батюшки-светы, что делать-то, – запричитала она неестественно громким голосом. – У нас ещё никто не умирал. Только этого не хватало. Слава Господу, обходились без покойников до сих пор.

Рубцов вздрогнул, словно очнулся.

– Да, да… конечно же… надо что-то предпринять. Но что?

* * *

Буров заметил, что Лера старается излагать всё с точностью до деталей. Он прервал её.

– Откуда вам известны эти подробности?

– Мне рассказала сестра-хозяйка.

– Вы полностью верите её словам?

– И да и нет.

– Больше да или больше нет?

– Уверена, что Зуева здесь ни при чём. Не врёт. Просто всё не помнит.

Буров задумался.

– Мы скверно начинаем, скверно. Вам не следовало мне ничего рассказывать. Нужно было посмотреть и послушать всё по порядку, с самого начала, пользуясь только данными, содержащимися в деле, только материалами расследования. Не следует забегать вперёд.

И он нажал кнопку диктофона.

Запись показаний сестры-хозяйки

– Ваше имя, отчество, фамилия?

– Зуева Маргарита Тихоновна.

– Место работы и жительства?

– Сестра-хозяйка оздоровительного комплекса «Опушка», здесь и живу в основном, хотя в Москве есть двухкомнатная квартира. Дальше я знаю все вопросы.

– Что, уже были под следствием?

– Что вы! Упаси бог! Из книжек. Люблю детективы – вон их сколько сейчас продают. Все прилавки завалены.

– Вам нравится детективная литература?

– Очень. А что? Не розовые же романы читать в моём-то возрасте!

– А где вы раньше работали?

– В школе-интернате Министерства внешней торговли, здесь же, неподалёку, кастеляншей.

– Когда Ларичев прибыл в пансионат?

– В пятницу утром. Поездом в одиннадцать тридцать. Я дала ему лучшую комнату, мне звонили насчёт. Людей у нас тут пока негусто.

– В котором часу вы обнаружили труп?

– Сегодня утром, около шести.

– При каких обстоятельствах?

– Пошла его будить…

– Он просил об этом?

– Нет… Его позвали к телефону.

– Кто?

– Не назвались. Думаю, кто-то из Подмосковья.

– Почему вы так думаете?

– Связь плохая, треск сплошной стоял, с Москвой лучше… в общем, мне так показалось…

– Тоже детективные романы?

– Да при чём тут это…

– Это был мужчина или женщина?

– ???

– Разве не вы сняли трубку?

– Я-то я, но плохо было слышно… расстояние… знаете ли… я ж сказала, плохая связь… или неблагоприятные атмосферные условия.

– Дальше…

– Потом я пошла его будить. Постучала. Никто не ответил. Нажала на ручку – дверь открылась.

– Он часто приезжал сюда?

– Частенько. К нам ведь не только отдыхать приезжают. Многие работают здесь, залетают на пару-тройку дней – доклады, рефераты, отчёты, сами знаете.

– Ну и?..

– Значит, нажала я ручку, обёрнутую марлей…

– Почему марлей?

– Да так… знаете… дурная привычка…

– Что? Так принято в «Опушке»? Или здесь была эпидемия?

– Да нет же, не было никакой эпидемии. Просто одно из чудачеств Игоря Матвеича.

– Поясните.

– Он боялся микробов…

– Вы полагаете, эта боязнь у него проявлялась только в поездках или же была и дома?

– Дома тоже.

– Откуда вы знаете? Приходилось бывать у него?

– Нет. Никогда. Но он мне как-то излагал свою теорию насчёт микробов. Он и ключи держал в полиэтиленовом пакете.

– И ручку всегда оборачивал марлей?

– Да. Привозил с собой стакан, ложки, вилки – всё.

– Почему он, по-вашему, так поступал?

– Думаю, болел, ипохондрия, так, что ли, называется… Хотя поговаривали и что он боится смерти. То есть не только микробов, но и убийц. Но это, конечно, чушь собачья. Говорили также, что у него много врагов. Говорили, Игорь Матвеич был въедливый, дотошный ревизор. Требовательный и знавший все их хитрости. Вот те, у кого он обнаружил недостачу, и… Понимаете… Суд… Тюрьма… На казённые харчи кому охота, попросту выражаясь.

– То есть ходили слухи, что он боялся, как бы его не убили в отместку за разоблачение махинаций?

– Да… так говорили… я же думаю, что он был просто мнительным.

– Почему вы решили, что он мёртв?

– Обычно он спал чутко. Просыпался при малейшем шуме.

– Откуда вы это знаете?

– Я вам уже говорила, что он частенько наведывался к нам, всегда один, не как другие, и не раз просил меня его будить по утрам. Обычно он сразу же просыпался.

– Итак, вам показалось, что он мёртв. Что же вы сделали?

– Положила руку ему на лоб. Лоб был холодный.

– В комнате вам что-нибудь бросилось в глаза?

– Нет, ничего… То есть… не знаю… Игорь Матвеич был очень аккуратным, как «сама цифра» – это я где-то читала.

– Оставьте литературу. Он знал кого-нибудь из отдыхающих?

– Всех. Здесь чужих не бывает, все из одной конторы. Ларичев был на фирме одним из самых старых и уважаемых работников. Ещё со времён Главка. Его все знали, хотя и пошучивали насчёт… микробов.

– Рассказывайте по порядку. Увидев, что он мёртв, что вы сделали?

– Перво-наперво я сообщила об этом господину Рубцову.

– Почему именно ему?

– Они были друзьями. Давними друзьями.

– Кем работает Рубцов?

– Павел Сергеич? Бухгалтером. Уже двадцать лет. С перерывом в год.

– Почему с перерывом?

– Как вам сказать… Эта история… в общем, бумаги оказались не в порядке… год пришлось ему отсидеть. Потом вроде бы установили, что произошла ошибка или что-то в этом духе. Кто-то подстроил так, чтобы виновным выглядел Рубцов. Через год его взяли опять в министерство, но уже простым бухгалтером… Вы же знаете… пятна даже бензином не всегда оттираются… Может, ты и не виноват, но раз уже тебе такое к делу подкололи… не вылижешь, как говорил один мой знакомец…

– Итак, первым вы известили Рубцова. Вы отправились к нему в комнату и разбудили его?

– Нет, я его не будила. Я постучалась, ответа не было, мне показалось это странным, и я вошла. Он был одет, уже на ногах, посреди комнаты.

– Собирался уйти?

– Вроде того. И казался рассеянным. Я же вам сказала – даже стука моего не услышал. Смотрел на меня и, похоже было, не видел.

– Как он воспринял весть о смерти друга?

– Разволновался, стал озабоченным.

– Разволновался, услышав известие?

– Нет. Я таким его уже застала.

– Почему вам так показалось?

– Всё, что я говорила, он повторял, как эхо. Это его состояние меня крайне озадачило. В общем-то он симпатичный человек, хотя тоже немного чудной.

– Вы не спросили его, не болен ли он?

– Нет, не спрашивала. Он сам сказал, что всю ночь не мог уснуть из-за головной боли, точнее, мигрени.

– Что вы ещё заметили необычного в поведении Рубцова?

– Что заметила? Да ничего… Только что он повторяет, как попугай, мои слова… Но…

– Вы что-то хотите добавить?

– Его поведение показалось мне странным. В комнате пахло дымом, в этой комнате есть камин, там дымилось.

– Огонь, что ли, горел?

– Нет. Дни стояли тёплые, так что разводить огонь не было нужды.

– Но вы же говорите, дымилось?

– Да… Мне не хотелось бы… Понимаете… Пахло горелой бумагой…

– Что вы сделали после того, как сообщили Рубцову о смерти ревизора?

– Позвонила в милицию. Потому что считала своим долгом…

– Вы сказали, что кто-то спрашивал Ларичева по телефону?

– Да, но между делом я об этом забыла. Когда же пошла звонить в милицию, то увидела снятую трубку и вспомнила. Но там трубку уже повесили.

– Потом снова кто-то звонил?

– Да, звонили опять как бы из Подмосковья. Когда я сказала, что Ларичев умер, трубку тут же повесили, так и не назвавшись.

– Вы повторили, что из Подмосковья. Откуда вы это знаете?

– Слышимость плохая, такая с Москвой не бывает.

– Вы спросили, кто это, но вам не ответили?

– В общем-то я даже не успела толком спросить, едва я сказала, что Ларичев умер, раздался щелчок. Коротко и ясно.

– Вам показалось, что разговор резко оборвали?

– Точно не могу сказать… То есть… вот именно… резко оборвали… Припоминаю… потому что я стала кричать «алло»…

– Но связь не возобновилась?

– Нет.

– Вы можете сказать, кто ещё живет сейчас в корпусе? В частности, кто находился здесь с пятницы?

– В пятницу здесь были господин Рубцов, он приехал ещё в понедельник. К обеду прибыли Ларичев и Вера Прохина, она работает в финотделе. К вечеру подъехал господин Жаркович, замдиректора фирмы, с женой.

– Когда прибыла Прохина?

– В одиннадцать тридцать. Одним поездом с Ларичевым. Но она оставила чемодан в комнате и тут же скрылась.

– Куда?

– Бог её знает. Мало ли здесь рядом дач. Она вечно колобродит и всё никак не прибудет к месту назначения. Как кошки, когда их ночью жара одолеет…

– В сторону неуместные шутки… Эта дама сейчас разве не здесь?

– Нет, ещё не возвращалась. Объявила, что отправляется на экскурсию и вернётся сегодня к обеду.

– Кто ещё живет в пансионате?

– Во дворе, в пристройке, живет уборщица, пожилая женщина, Ефросинья Петровна.

– Ларичев проверял когда-нибудь ваше хозяйство?

– Да, дважды. Один раз даже обнаружил недостачу, в тысячу рублей. Простыней не хватало. У меня удержали из зарплаты. Хотя пусть меня разразит гром, если я…

– Когда вы в последний раз видели Ларичева?

– Вчера вечером, за ужином.

– А Рубцова?

– Тоже вчера вечером. Он спустился вниз вместе с Игорем Матвеичем, вместе и ужинали.

– Спасибо за информацию. Просьба не покидать корпус. Вы ещё можете понадобиться.

– С превеликим удовольствием. Долг – он для всех долг.

* * *

Буров выключил диктофон. Дело «Опушка» начало, как в фильме, раскручиваться перед ним. Фильм был не очень захватывающим, а может, всё портил вид нагромождённых железяк во дворе. Он взглянул на девушку и почувствовал, что та вся погрузилась в события, стоившие жизни её отцу.

– Что ж… вот мы и на месте преступления, товарищ «специалист», – попытался пошутить Буров, но понял, что некстати, и закашлялся. – То есть… я хотел сказать… – Присутствие девушки его немного сковывало. Он предпочёл бы сейчас говорить совсем о другом, хохмить, проверять свои мужские чары. – Прошу вас снова, насколько возможно, забудьте, что у вас есть личные мотивы, и постарайтесь быть абсолютно беспристрастной. Иначе мы не сможем работать вместе. – И добавил с усмешкой: – Помните, что субъективизм опасен.

– Я постараюсь, – кротко, но с ехидцей ответила Лера.

– Тогда я ставлю первые вопросы. А вы попробуйте выступать как адвокат. Нас интересуют прежде всего сведения о душевном состоянии Ларичева. Сестра-хозяйка утверждает, что Ларичев боялся.

– Он был ипохондриком.

– Да, его привычки подкрепляют это предположение. Столовые приборы из дома, свой стакан, марля на дверной ручке… Всё это, однако, не исключает второй гипотезы: он боялся заразы или покушения на свою жизнь?

– Я считаю, что Ларичев был просто ипохондриком, и всё.

– Чем подтвердите? Что у вас есть? Я имею в виду, из тех данных, которыми мы располагаем сейчас.

– Кое-что есть, – утвердительно кивнула Лера. – Как вы, видимо, заметили, Зуева утверждает, что Ларичев спал с незапертой дверью.

– Ну и о чём это нам говорит? – Буров сделал вид, что не понимает справедливого замечания девушки.

– Ну как же? – воодушевилась она. – Это привычка всех людей, которые боятся, как бы с ними чего-нибудь не случилось во сне. Тяжелобольные, особенно сердечники, не запирают дверей, потому что боятся приступа.

Буров оценил про себя доводы и наблюдательность напарницы, но продолжал ровным голосом:

– Кто мог звонить Ларичеву в половине шестого утра? И зачем его искал неизвестный в такое время? Может быть, чтобы проверить, жив ли он ещё или нет? Значит, этот неизвестный что-то знал?

Буров вытащил несколько отпечатанных на машинке листов из папки и, прежде чем перейти к чтению, бросил:

– Пометьте себе. Проверить, была ли в действительности Вера Прохина на экскурсии и не ехала ли она в одном вагоне с Ларичевым.

Он ещё не закончил фразу, как понял, что этот вопрос преждевременен, его лучше было приберечь до окончания расследования. И он снова нажал кнопку диктофона.

Показания Павла Сергеевича Рубцова

– Когда вы приехали в пансионат, господин Рубцов?

– В понедельник утром, поездом в одиннадцать тридцать. Это самый удобный, попадаешь к обеду.

– Вы приехали сюда по служебным делам?

– Нет, провести свой законный отпуск.

– Вы были в приятельских отношениях с Игорем Матвеевичем Ларичевым?

– Да.

– И давно вы его знаете?

– Много лет. Вместе учились в Плехановке. Потом работали в одном министерстве, в Главке, теперь на фирме.

– Вы работали в министерстве с самого начала вашей карьеры, без перерыва?

– Нет, перерыв был… один год. Судебная волокита… люди злы, а закон суров, одним словом.

– Продолжайте.

– Когда… когда я вышел, все меня сторонились, хотя дело оказалось ошибкой… так что трудно было устроиться вновь на работу. Вы знаете, даже если ты не виноват… всё равно клеймо на лбу… никто тебе не верит.

– А вы сами верите в то, что говорите?..

Тут Лера прервала запись:

– Он был раздавлен этим подозрением, никто и ничто не могло его заставить снова обрести веру в себя… и в людей. Ни мама, ни я. Жил как сыч. Даже мне не верил, когда я говорила, что убеждена в его невиновности.

Буров дал ей закончить и снова включил диктофон.

– А вы сами верите в то, что говорите?

– Жизнь меня многому научила, но не будем это обсуждать сейчас. Смерть Ларичева меня глубоко потрясла, это был для меня настоящий удар, клянусь вам…

– У меня нет оснований вам не верить. Скажите, что вы думаете об этой смерти?

– Игорь, то есть господин Ларичев, всегда был натурой болезненной, ещё со времен студенчества.

– Чем он болел?

– Сердце. Насколько мне известно, аритмия и ещё повышенное давление. И страхи. Приступы паники. Он считал, что в любую минуту может умереть.

– И что же? Лечился как-нибудь?

– Он обычно принимал сразу кучу лекарств.

– Может быть, вы знаете, какие именно?

– От сердца – гекардин. В ампулах, иногда сам делал себе уколы.

– И вчера вечером делал?

– Это мне не известно.

– А другие лекарства у него были?

– Были, конечно, масса таблеток… Он часто что-то принимал от предполагаемой болезни или недомогания. А когда слышал о какой-нибудь эпидемии, то просто места себе не находил. И начинал лечиться, хотя данной болезнью не болел.

– В субботу, когда Ларичев приехал в пансионат, вы разговаривали с ним?

– Да, конечно… Я вам уже говорил – он был моим добрым приятелем. Не побоюсь сказать – другом. Взял меня обратно в министерство под свою ответственность. Я год просидел без работы. Ему я обязан всем.

– Вы не знаете, зачем он приехал в пансионат в эту пятницу? Он вам не сказал?

– Не-ет… Вроде бы отдохнуть… я так думаю…

– А что? Он проводил в последнее время какую-нибудь трудную ревизию?

– Не знаю.

– Документы какие-нибудь он привёз с собой?