Уже потом, когда Зарубин по дороге на Пижму подсадил попутчиков, семейную пару, и совершенно секретную, но уже пространную, с деталями, информацию о будущей королевской охоте услышал из их уст, чуть ли не давился от хохота и камуфлировал его под гримасы, будто болит зуб. Это было замечено, и от тетки даже поступил совет – обратиться в Тотемскую больницу. Зарубин подобрал их на перекрестке грейдера, среди тайги глухой, где близко и деревень-то не было, зато лесовозных дорог, развилок, перекрестков великое множество, иные, торные, наезженные, вели в никуда. Стояли попутчики у обочины, как два гриба на толстых ножках, с тяжелыми сумками, голосовали неумело, и он бы не остановился, коль знал, где и куда свернуть. Но тут указателей нет, дело к вечеру, навигатор будто с ума сошел, бормочет – сбились с маршрута и в обратную сторону посылает: спутник в космосе тоже запутался в пижменских проселках. Вот и пришлось прихватить первых встречных, чтоб дорогу показывали, хотя подсаживать пассажиров было не желательно: руководство пыталось скрыть появление в этом браконьерском краю сотрудника Госохотконтроля, чтоб никто в лицо не знал. И одновременно настоятельно требовало провести некую скрытую разведку, дабы выяснить, что в народе говорят по тому или иному случаю.

Оказалось, попутчики из Красной Пижмы – поселок так называется, и ездили в вологодский город Тотьму вставлять себе пластмассовые челюсти по льготному тарифу, как заслуженные работники леса: это все была губернаторская программа по оздоровлению местного населения. Вставили и теперь на попутках добирались назад, в свой пижменский край. У лесорубов к пятидесяти годам во рту остаются одни пеньки, как на лесосеке, жевать нечем, и это в наказание, за то, что всю жизнь с топором – так объяснила набожная тетка. Она шептала молитвы и крестилась на все заброшенные храмы и погосты, когда проезжали редкие, чаще брошенные деревни. Однако же сама призналась, что всю жизнь работала в комсомоле, райисполкоме секретарем, была членом партии и без какой-нибудь веры жить не может.

Но ее муж когда-то лесной техникум закончил, хорошо знал природу, рассуждал, как философ, поэтому не согласился со столь мистическим толкованием и сослался на то, что в леспромхозах зубы попросту не лечили, а рвали, если немного заболит, мол, приказ такой спустили сверху. И это было медицински правильно: в течении жизни человек все время что-то приобретает и теряет, в первую очередь, зубы. В старости пора уже не мослы грызть, а кашки есть, как в детстве, коровку заводить и творожок со сметанкой лопать. Дескать, природа мудра и сама регулирует кормовую базу, беззубость она тоже на пользу организму, как эдакий сигнал к сдержанности. Например, в драке тебе выхлестнули зубы не просто так – с намеком, чтоб мяса ел поменьше и ярости поубавил. Поэтому вернувшись домой, они непременно купят стельную телку у Дракониной вдовы, не взирая на новые челюсти. У нее коровы удоистые, чистопородные, то ли испанские, то ли французские, а называются как тряпки – джерси. Жена попутчика покупать даже импортную нетель и растить из нее корову отказывалась, поскольку никогда в жизни ее не держала, не доила и с молоком не управлялась. Тогда ее строптивый муж рубанул с плеча:

– Не купишь – разведусь нахрен!

– Ну и разводись! – огрызнулась тетка. – А я деньги сыму с книжки и себе хвархворовые вставлю! А с ними я хоть за лешего пойду, хоть за деда Мороза!

Казалось, ссора у них серьезная, смертельная для брака, сейчас биться начнут, вон мужик уже кулаки стиснул, того и гляди врежет супруге по новым зубам. И сам тут же получит! Не хватало еще стать свидетелем семейной драки: Зарубин поэтому и попутчиков не брал, чтобы ехать в тишине, думать, мечтать – пустынная дорога к этому располагала. Но попутчик расхохотался, держась за круглый живот.

– Ох, уморила!…. Скажи еще – в снегурки возьмет! Да ты знаешь, сколь они стоят? Она с книжки сымет!…

И тут Зарубин узнал, что за большие деньги, примерно в стоимость новых «Жигулей», можно и в Тотьме поставить себе фарфоровые на титановых штырях, которые вкручивают в оставшиеся пеньки. Сам не видел, но Борута рассказывал, возятся во рту, как в слесарной мастерской, дрелью сверлят, ключами крутят, зато потом челюсти снимать и в стакан класть не надо! Цивилизация добралась и до этих глухих мест, вот только денег на такие зубы ни в жизнь не заработать, поскольку у попутчиков в наличии осталось всего на одну нетель. А в пересчете требуется ровно на восемнадцать нетелей, если их покупать, как мясо. Стадо целое во рту можно носить! Так что, мол, никуда ты от меня не денешься – это он уже про жену, леший тоже не дурак, бесприданницу с пластмассовыми челюстями брать не захочет.

В общем, забавные попутчики попались, веселые, простодушные: они тут же помирились, заулыбались и даже неловко обнялись. Зарубин не пожалел, что нарушил свое правило дорожного одиночества и прихватил голосующих на дороге. Вставив пластмассовые челюсти почти даром, они теперь сияли хищными улыбками, словно американцы, и без умолку, перебивая друг друга, рассказывали совершенно невероятные истории. Послушать, так Зарубин попал в сказку, в волшебный, но почему-то опустевший рай, в заколдованный лес, где ничего, кроме чудес, теперь уже не творится.

Как не спешили, как не срезали углы и петли по прямицам, на паром все-таки опоздали. Скособоченный ржавый понтон стоял у причала на другом берегу уже без катера, ушедшего куда-то вверх по реке: еще отраженные волны и пенный кильватерный след не успели выгладиться на темной воде и дым от выхлопной трубы реял в вечернем воздухе. Попутчик надеялся догнать, побежал берегом за поворот и даже там что-то кричал, но вернулся раздосадованным и только руками хлопал. Паром был частный, фермера Дракони, сама переправа нелегальной, поэтому паромщик никаких графиков не соблюдал, переправил молоковоз после вечерней дойки, отцепился от понтона и уплыл домой. К тому же, был уже пьяный, поскольку днем наверняка перевозил за реку городских грибников и ягодников, а у него строгий тариф – сто граммов с колеса, и вот уже лет пятнадцать не меняется. Мост через Пижму был, но пришлось бы делать крюк километров в восемьдесят по разбитым проселкам, чтобы приехать опять сюда же.

Сам Зарубин никуда не торопился, и ночевка на берегу была в удовольствие, тем паче, вечер был без дождя, хоть и влажный, однако у костра терпимо, палатки ставить не придется. А после четырнадцати часов за рулем никакого снотворного не надо. Спешили попутчики, ибо ночевать в каких-то двадцати верстах от своего дома обидно. И хоть семеро по лавкам у них не сидело, скотины пока не держали, все равно переживали, потому как дочка должна была с практики приехать на краткосрочные каникулы – картошку копать. Еще переживали, урожай погниет в земле, две недели висят над головой моросящие дожди, хорошо, у них песок, а у кого суглинок – в огород не могут зайти, тонут, будто в Доринском болоте. Оказавшись на берегу возле парома, они посожалели, что опоздали, но как люди местные и привычные ко всему, тут же развели костер, достали какую-то провизию и принялись дружно готовить ужин.

А Зарубин, разминая тело, прихватил бинокль и пошел тропинкой воль реки, испытывая редкое ощущение блаженства и какой-то ребячьей радости от того, что вчерашняя кабинетная мечта сбылась самым чудесным образом. Даже искупаться захотелось, тем более вода показалась теплой, еще не осенней, но берега глинистые, топкие. Подыскивая удобное место, он ушел за полкилометра от парома и увидел целый лес деревянных свай с обеих берегов: в колхозные времена тут явно был мост, который восстанавливали после каждого половодья. А посередине торчал высокий бревенчатый сруб – мостовая опора, пережившая десятки весен и изглоданная льдом. Лучше нырялки не найти, и внизу глубина большая, воду пучит. Зарубин уже прикинул, как можно по уцелевшим балкам перебраться на сруб, но вдруг увидел высокого человека на верху – место было занято. Он стоял на краю, смотрел в бегущую воду, не замечая ничего вокруг и все бы ничего, но при этом выглядел, как сказочный дед Мороз. Сначала подумал, это от баек попутчиков блазнится, однако вскинул бинокль – нет, натуральный! Синяя шуба с белым меховым стоячим воротом, боярская шапка и в руках не простая палка – посох, обмотанный чем-то блестящим! Только этот новогодний костюм весь пожеван, затаскан, видно, даже вата торчит из дыр. И не хватает белой бороды: вместо нее торчит настоящая, окладистая и черная. И на вид – примерно ровесник, лет сорока…

Когда Зарубин въезжал в Вологодскую область, видел дорожный транспарант «Родина деда Мороза» и особого внимания на это не обратил, мало ли вдоль дороги глупой рекламы? Но сейчас вспомнил и на минуту оторопел. Что за представление? Откуда взялся, если до Нового года далеко, на улице середина сентября? С прошлого загулял? И почему этот ряженый у переправы? Специально выставили на пути, чтоб напустить мистического тумана? Однако никто не знал, что Зарубин здесь поедет, свернуть на дорогу с паромом посоветовали попутчики, чтобы не наматывать лишние километры через мост…

И впрямь чудеса!

Окликать его Зарубин не стал, да и купаться расхотелось, от воды холодном дохнуло. Теряясь в догадках, он пошел обратно, к костру, где хлопотали попутчики. Они уже приспособили старые ящики вместо стола, вскипятили котелок, заварили чай и намазывали бутерброды с покупным маслом.

– Это забавно. – сказал он, присаживаясь у огня. – Но я сейчас видел настоящего деда Мороза.

– Где? – односложно спросил попутчик, никак не выразив чувств.

– Вон там, за поворотом! На мостовой опоре стоит.

– Видать, тоже на паром опоздал. – как ни в чем не бывало проговорила тетка.

Зарубин головой потряс.

– Что он здесь делает? В такую пору?

– Бродит. – сказал попутчик, тоскливо взирая то на чайник, то на свои сумки. – У нас же все леса заколдованные. Поэтому написано кругом – «Родина деда Мороза»! А раньше на въезде плакат висел «Пижма – земля героического труда!» Это когда наш председатель вторую звезду Героя получил. Теперь тут круглый год – новый год! Колхозов нет, работы нет, а каждый день – праздник! Зарплату никто не получает, а кругом одни магазины и торговые центры. Даже у нас возвели новый маркет. Коммунизм построили, мать его за ногу!..

И выразительно пнул сумку.

– Домой приедем – получишь! – спокойно сказала его жена, оценив намекающие телодвижения мужа. – И тебе будет праздник. А ты присаживайся, каши манной поедим, чайку с конфетками попьем!

Это уже было приглашение к столу, бывшие беззубые по привычке все еще варили себе кашки. Зарубин открыл багажник, достал сумку с провизией, заготовленной в дорогу и армейскую фляжку с коньяком – попутчик сразу повеселел.

– Только этот дед Мороз у нас не совсем настоящий. Хотя росту в нем два метра с лишком! Я его как тебя, не раз видел близко. Бывают же такие высокие люди! Он у нас артист.

Тетка посмотрела, как Зарубин наливает коньяк и жестко выразила свое неудовольствие:

– Дьявольское отродье, ваш артист. Еще говорят, оборотень! Или хуже того, леший. Сила в нем сатанинская!

Попутчик был решительно не согласен, но выразился как-то туманно:

– Дива Никитична его молоком поила и кропила – ничего подобного! Так и остался заслуженным артистом.

Его жена пристально посмотрела в сторону разрушенного моста и набожно перекрестилась.

– Все одно – нечистая сила!

– Нечистой силы не бывает. – вдохновленный попутчик взял свой пластиковый стакан. – А оборотнями всегда называли предателей, у которых нутро гнилое. Или милиционеров теперь. Не надо слушать полудурков и старух. В природе вся сила – чистая! Это еще Ломоносов сказал.

– Чтоб узнать, оборотень или нет, надо парным молоком напоить и окропить. – сообщила тетка уже для Зарубина. – Раньше так проверяли. И всех на чистую воду выводили.

Ее муж ответом не удостоил.

– Кстати, он по пути в столицу через нас проезжал. И предсказал нашему пижменскому краю богатое будущее.

– Кто проезжал? – спросил Зарубин, потеряв нить разговора. – Дед Мороз?

– Ломоносов!

– У меня в юности было такое прозвище. – вспомнил он.

– Да вижу, нос-то тебе сломали… В драке, что ли?

Зарубин хотел рассказать, что кличкой такой наградили по другому случаю: получив серьезную травму и две недели пролежав в больнице, он вернулся и сам начал ломать носы. Тетка не вникала в мужской разговор, тянула свой и не давала сказать.

– Где оно, это его будущее? – огрызнулась она. – Столько дырок в земле провертели, хоть бы что! У других вон хоть минералка впустую, но течет. А у нас колхозы, и те развалились. Одни дракоши с драконицами панствуют…

– Будущее еще будет! – философски, но резко прервал ее муж. – Тебе все сразу вынь и положи, а его заслужить надо.

– Ты ему много не наливай. – посоветовала тетка. – Иначе до утра не отвяжешься, поспать не даст, артист! Он у меня не пьянеет, верней, язык всегда трезвый, но голова дурная делается. Такого нагородит – только слушать успевай. Одно слово – Баешник. Фамилия у него такая.

– Неужели такая фамилия? – восхитился Зарубин, вспомнив свой псевдоним.

– Такая и есть. – подтвердила тетка. – Все равно, что болтун. Пустомеля! Иногда перед людьми стыдно бывает…

– А у самой-то какая фамилия? – рассмеялся попутчик. – У нас весь род – бухтинщики да баешники. Раньше когда плотницкие артели ходили в другие края, одного непременно брали с собой. Радио не было, телевизоров не было, а развлечений охота. Вот мои предки и баяли, то есть сказы разные сказывали. Топором не махали – языком зарабатывали полную артельную долю. Разговорное искусство всегда ценилось! Так что мы с дедом Морозом вроде как из одного актерского цеха.

Зарубин только этого и хотел!

– А я люблю байки послушать! Давно вот так ночь не сидел у костра…

– Если в охотку вранье его терпеть – на здоровье. – позволила тетка и натянуто замялась. – Можно я у тебя в машине поночую? Мне с вами тут сидеть совсем не по нутру…

– Да конечно! – Зарубин разложил пассажирское сиденье и накрыл спальным мешком.

– Ага, забоялась! – обрадовался попутчик и без жадности, со вкусом выцедил коньяк. – Гляди, заберет тебя дед Мороз в снегурочки!… Вот он, религиозный дурман, мракобесие, всю жизнь борюсь. Скоро на Доринское пойдешь, багул нюхать… Ладно, пей чай да ложись! И не мешай мужикам.

Солнце зашло, и потому как становилось сумеречно, тетку начинало откровенно поколачивать. Она торопливо поела каши, выпила чаю, поглядывая в сторону снесенного моста, бережно надкусила пряник и нарочито зевнула.

– Пошла я спать.

– Приятных снов! – облегченно пожелал муж.