Глава 3. Униформа

Команда «Раздевайся» повисла в воздухе, не встретив сопротивления, но застряв в сознании Алисы, как рыбья кость в горле.

Она стояла перед Хозяином, всё ещё цепляясь за остатки своей корпоративной брони. Её пальцы, привыкшие перебирать документы и подписывать счета, дрогнули, потянувшись к пуговице пиджака. Это был Max Mara, кашемир с шелком, цвет «camel», коллекция прошлого года. Вещь, которая кричала: «Я успешна, я компетентна, я стою дорого».

— Быстрее, — голос Хозяина был сухим, лишенным даже намёка на вожделение. Так врач торопит пациента перед неприятной процедурой. — У меня нет времени ждать, пока ты попрощаешься с тряпками.

Алиса судорожно расстегнула пуговицу. Пиджак соскользнул с плеч, обнажив шелковую блузку. Воздух в комнате был прохладным, стерилизованным кондиционерами, и холод тут же лизнул её сквозь тонкую ткань.

Она аккуратно сложила пиджак по швам — привычка к порядку, въевшаяся в подкорку, — и положила его на спинку свободного стула.

Затем туфли. Черные лодочки Jimmy Choo на десятисантиметровой шпильке. Орудия пытки, которые она носила как ордена за мужество. Она скинула их, и пол стал на десять сантиметров ближе. Сразу изменилась осанка: исчезла хищная грация, она стала ниже, приземленнее. Стопы, освобожденные из тесного плена, заныли.

Дальше — брюки. Молния взвизгнула в тишине неестественно громко. Брюки упали к лодыжкам. Алиса переступила через них, чувствуя себя неуклюжей. Она подняла их, стряхнула несуществующую пыль и аккуратно, стрелка к стрелке, положила поверх пиджака.

Осталась блузка. Пальцы путались в мелких пуговицах. Алиса чувствовала на себе взгляд Хозяина — тяжелый, неподвижный, как луч прожектора. Ей хотелось прикрыться, сжаться, но бежать было некуда.

Последняя пуговица поддалась. Блузка полетела на стул.

Теперь белье. Дорогое, кружевное, черное. Комплект Agent Provocateur, купленный для того, чтобы чувствовать себя уверенно на переговорах, зная, что под строгим костюмом скрыта тайна. Теперь эта тайна выглядела жалко.

— Всё, — сказал Хозяин, когда она потянулась к застежке бюстгальтера. — Снимай.

Алиса расстегнула крючки. Бретельки упали. Следом скользнули вниз трусики.

Она осталась абсолютно нагой под ярким светом лампы. Её кожа покрылась мурашками. Ей захотелось скрестить руки на груди, спрятать лобок, закрыть лицо волосами. Но она заставила себя стоять прямо, дрожа от холода и унижения.

Она наклонилась, подняла белье и положила его на вершину аккуратной стопки одежды на стуле. Это была маленькая пирамида её личности. Её стиль. Её статус. Её «Я».

Хозяин подошел к стулу.

Он посмотрел на стопку вещей с брезгливостью, с какой смотрят на грязную упаковку от фастфуда.

— Ты думаешь, это имеет ценность? — спросил он тихо.

Алиса молчала. В её голове мелькали цифры: двести тысяч, пятьдесят, тридцать… Этот стул стоил как почка.

Хозяин протянул руку. Он не стал разбирать вещи. Он сгреб их все разом — шелк, кашемир, кружево — в одну бесформенную кучу. Грубо, скомкав, превратив дизайнерские шедевры в тряпье.

Алиса дернулась, словно он ударил её.

Хозяин подошел к стене, где виднелась панель мусоропровода — хромированный люк, похожий на зев печи. Он нажал педаль ногой. Люк открылся с шипением пневматики.

— Нет! — вырвалось у Алисы. — Это же…

Хозяин швырнул ком одежды внутрь.

— Это мусор, — отрезал он.

Люк захлопнулся, проглотив её "Max Mara" и "Jimmy Choo". Где-то в глубине стены зашумел вакуумный насос, унося её прошлую жизнь в преисподнюю утилизации.

Алиса стояла, глядя на закрытый люк. У неё было чувство, что её только что сожгли заживо.

— Твоя оболочка уничтожена, — сказал Хозяин, поворачиваясь к ней. Теперь между ними не было ничего: ни стола, ни одежды, ни социальных условностей. — Осталось только мясо. Давай посмотрим, какого оно качества.

Алиса стояла под яркой лампой, как под прицелом. Когда люк мусоропровода с шипением поглотил её «Max Mara», она почувствовала себя не просто голой, а освежеванной. Кожа, лишенная шелка и кашемира, мгновенно покрылась пупырышками от холодного кондиционированного воздуха.

Инстинкт сработал быстрее разума. Руки Алисы сами собой метнулись к телу: одна ладонь прикрыла лобок, другая — грудь. Жест Евы, изгнанной из рая. Жест стыда, вбитый в генетическую память тысячелетиями цивилизации.

Хозяин медленно обошел вокруг неё. Его шаги по бетонному полу были беззвучными, но Алиса чувствовала вибрацию пола босыми ступнями. Он остановился перед ней, глядя на её скрещенные руки с брезгливостью, с какой смотрят на сломанный механизм.

— Убери руки, — его голос был тихим, ровным, лишенным эмоций. — Животные не знают стыда. Стыд — это человеческая болезнь. А мы здесь, чтобы тебя вылечить.

Алиса замешкалась. Её мышцы свело спазмом. Хозяин шагнул вплотную. Его рука, сухая и жесткая, перехватила её запястье и с силой, не терпящей возражений, рванула вниз.

— Я сказал: руки по швам.

Алиса подчинилась, выпрямляясь в струнку. Теперь прятать было нечего.

Он начал осмотр. Это не было похоже на прикосновения любовника и даже на осмотр врача. Это была инвентаризация.

Хозяин взял её за подбородок, сжав пальцы так, что ей пришлось приоткрыть рот. — Открой шире, — скомандовал он.

Он бесцеремонно сунул большой палец ей в рот, оттягивая нижнюю губу вниз, обнажая десны и ряд ровных, отбеленных в лучших клиниках Швейцарии зубов.

— Эмаль стерта, — констатировал он, проводя подушечкой пальца по резцам. Алиса почувствовала вкус его кожи — солоноватый, чужой. — Бруксизм. Скрипишь зубами во сне от злости и страха. Десны бледные. Анемия? Или просто на диетах сидишь?

Он отпустил её челюсть. Алиса сглотнула вязкую слюну, чувствуя себя лошадью, которой смотрят в зубы перед покупкой.

Его руки скользнули вниз, по шее, к ключицам. Он нажал на ямки над ключицами, проверяя лимфоузлы. Затем ладони легли на грудь. Он не ласкал. Он взвешивал. Сжал левую грудь, проверяя тургор кожи, провел большим пальцем по соску, который мгновенно отвердел от холода и страха.

— Грудь хорошая. Не рожала, не кормила. Ресурс не выработан, — прокомментировал он вслух, словно делал запись в невидимом журнале. — Но кожа сухая. Ты обезвожена, Сука. Твоё тело кричит о воде.

Алиса стояла, глядя в стену перед собой. Ей казалось, что если она встретится с ним взглядом, то рассыплется.

— Повернись, — приказал он.

Она повернулась спиной. Его ладонь, тяжелая и горячая, легла на крестец, с силой надавливая на позвоночник.

— Лордоз. Офисная осанка. Жопа плоская, мышц нет, один жир и кортизол. Ты сидишь по двенадцать часов в день. Твой таз застоялся.

— Ноги шире, — скомандовал он.

Алиса замерла.

— Шире, — повторил он, и шлепок его ладони по её ягодице прозвучал как выстрел. Кожа вспыхнула огнем. Она расставила ноги на ширину плеч, чувствуя, как унижение горячей волной поднимается от живота к горлу.

Хозяин опустился на одно колено позади неё. Алиса почувствовала его дыхание на внутренней стороне бедер. Его пальцы коснулись промежности. Грубо, уверенно, по-хозяйски. Он развел ягодицы, осматривая анус, затем его рука скользнула вперед, между ног.

Алиса судорожно втянула воздух. Это было нарушение всех границ. В её мире, где даже рукопожатие регламентировалось протоколом, такое вторжение было немыслимым. Но здесь, в бетонной коробке, её протоколы не действовали.

— Слизистая бледная, — прокомментировал он, разводя пальцами половые губы. Он осматривал её вульву так же деловито, как до этого смотрел десны. Никакого возбуждения в голосе, только холодная оценка фактов. — Сухость. Атрофия от неиспользования.

Он надавил пальцем на вход во влагалище, проверяя упругость мышц. Алиса невольно сжалась.

— Расслабься, — он шлепнул её по внутренней стороне бедра. — Ты зажата, как капкан. Твоя женская суть спит. Ты забила её отчетами и графиками. Здесь пусто, сухо и холодно. Как в склепе.

Он убрал руку и вытер пальцы о салфетку.

— Повернись.

Алиса повернулась. Её лицо пылало. Она чувствовала фантомное присутствие его пальцев внутри себя. Хозяин поднялся с колен. Теперь он смотрел ей прямо в глаза.

— Экстерьер удовлетворительный, — подвел он итог. — Порода видна, но запущена. Ты — типичный пример дорогого, но бесполезного декоративного животного. Мышцы слабые, инстинкты подавлены, репродуктивная система в спячке. Ты не самка, Алиса. Ты — манекен.

Он шагнул к металлическому шкафу у стены.

— Но материал рабочий. Будем исправлять.

Алиса стояла, тяжело дыша. Слова «манекен» и «бесполезная» ударили больнее, чем шлепок. Она всю жизнь гордилась своей эффективностью. А оказалось, что с точки зрения природы она — брак. И самое страшное было в том, что где-то глубоко внутри, в той самой «сухой и холодной» пустоте, она была с ним согласна.

— Одевайся, — бросил он, доставая что-то из шкафа. — Твоя новая одежда ждет.

Алиса, дрожащая от холода и стыда, невольно подалась вперед, ожидая, что Хозяин протянет ей халат, спортивный костюм или хотя бы плед. Её тело кричало о необходимости прикрыться, вернуть себе хотя бы иллюзию защищенности.

Но Хозяин повернулся к ней с пустыми руками.

Точнее, так показалось сначала. В его правой руке, сложенной в кулак, что-то темнело. Он подошел ближе, и Алиса почувствовала резкий, терпкий запах. Пахло не стиральным порошком и не кондиционером для белья. Пахло дегтем, дубильными веществами и грубой, сыромятной кожей. Запах конюшни. Запах упряжи.

Хозяин разжал пальцы.

На его ладони лежал широкий, в три пальца толщиной, черный ошейник.

Это была не игривая полоска из секс-шопа со стразами или розовым пушком. Это был серьезный, функциональный инструмент. Толстая, жесткая кожа, прошитая суровой нитью. Массивная стальная пряжка, блестевшая холодной угрозой. И тяжелое, сварное D-образное кольцо посередине — для карабина поводка.

Алиса отшатнулась.

— Это… — её голос дрогнул. — Это шутка? Я думала, вы дадите мне одежду.

— Это и есть твоя одежда, — спокойно ответил Хозяин, расстегивая пряжку. Кожа скрипнула — звук был глухим, плотным. — Единственная вещь, которая тебе здесь понадобится. Униформа. Знак отличия.

Он шагнул вплотную. Алиса инстинктивно вжала голову в плечи, пытаясь защитить шею — самое уязвимое место.

— Подбородок вверх, — скомандовал он.

Алиса замерла. Её гордость, та самая, что заставляла её смотреть свысока на подчиненных, сейчас взбунтовалась. Но тело… Тело, измученное годами офисного рабства, вдруг предательски обмякло.

— Вверх, — повторил он, и в голосе звякнул металл.