– Скала в бушующем море. Такого флотоводца ещё не было в нашей истории. Стратег. Если с ним в бой идёшь – ничего не страшно. Скоро узнаете нашего Нептуна. Он строг, суров. Порядок любит. Но матросы и офицеры его боготворят, как отца родного.

– Что-то я не заметил, – усомнился я.

– Вы о капитане Сенявине? – Егор задумался. – Понимаете, тут – случай особый. Два бунтаря никогда не уживаются. А вообще – это история тянется уже долго. Вы же слышали, какой конфуз случился, когда адмирал Войнович повёл эскадру к Румелии. Разразился шторм. Корабли разметало по морю. Многие после еле добрались до Севастополя. Один фрегат затонул. Линейный «Мария и Магдалена» отнесло к Босфору, прямо в руки к туркам.

– Слышал, – сказал я. – Большая неудача. Тогда говорили, что наша эскадра потерпела поражение, даже не вступив в бой.

– Так, вот: Сенявин был флаг-капитаном при Войновиче.

Благодаря ему команда не отчаялась и спасла корабль. Сенявин со шпагой в руках носился по кораблю и командовал матросами. По сути, это он спас корабль и адмирала. Войнович после того случая полюбил его, как сына. А Ушаков терпеть не мог адмирала Войновича за нерешительность и трусость. Добился, чтобы того отстранили от командования флотом. После сего между Сенявиным и Ушаковым произошла ссора.

– Как же они в одной эскадре? – удивился я

– Нет, вы не думайте, что все так плохо. Это они в мирное время друг к другу относятся с неприязнью. Но как только на горизонте появится вражеский флот – все обиды тут же забываются.

– Хотелось бы верить, – сказал я.

– Вы тоже об этом будете писать императору? – настороженно спросил лейтенант Метакса. Мне не понравился его вопрос.

– Простите, но я не доносчик. Однако, моя работа – подробно докладывать о состоянии флота, дабы император имел ясную картину происходящего.

* * *

Меня поселили на окраине города в небольшом каменном домике с низким потолком и земляным полом. Два окошка узких и пыльных выходили в сад. За садом начинался обрывистый берег. В открытые окна доносился шум прибоя. Интерьер как в монашеские кельи: топчан с соломенным матрацем, письменный стол, грубый табурет – вся мебель. Но комнатка моя имела отдельный вход. За стеной жили хозяева: колченогий корабельный плотник, его дородная жена и трое босоногих ребятишек: старшему не больше десяти.

Мальчишки принесли воды в деревянных вёдрах. Я кое-как омылся после длинной пыльной дороги. Хозяйка почистила и погладила мой мундир. Как только солнце начало падать за горы, я явился в офицерское собрание, где уже находилось с полусотни офицеров в белых морских и красных артиллерийских мундирах.

Общество нисколько не напоминало петербургское. Ни у кого я не заметил на лица то особое напускное безразличие, какое обычно бывает у наших гвардейцев, или уж очень любезную улыбку, когда нижний чин заговаривает с высоким начальником. Говорили громко, смеялись открыто. Огонь горел в глазах. Вокруг была какая-то живая добродушная атмосфера. И я почувствовал себя здесь лишним. Я нисколечко не походил на этих людей в своём зауженном прусском сюртуке. Кожа моя была бледная. Открыто и уверенно говорить с собеседником я разучился за время службы при Аракчееве.

– Вице-Адмирал всех просит к себе в кабинет! – объявил адъютант.

Разговоры притихли. Офицеры потянулись в соседний зал. Ярко горели люстры. Широкий стол застилала карта.

– Прошу внимания! – громко произнёс Ушаков, расправив могучие плечи. Все встали вокруг стола и притихли. Обратили взоры к адмиралу. Он здесь был императором. – Из Петербурга к нам прибыл новый товарищ в чине лейтенанта от артиллерии. Командирован к нам самим императором Павлом Петровичем.

Я поклонился. Почувствовал на себе пристальные любопытные взгляды.

– Позвольте поинтересоваться, на какую должность вам назначено? – вежливо, но настороженно спросил меня Сенявин, стоявший на против.

– Ответьте-ка нам честно: на кой черт вас сюда прислали? – вторил ему смело суровый седовласый майор от артиллерии с грубым лицом и натруженными большими руками.

– Да, скажите нам все, как есть, – откликнулся Ушаков. – Видите ли, мы здесь – одна семья. Война людей делает ближе. Мы тут все сроднились под турецкими ядрами. Никто ни от кого ничего не скрывает, – так принято. Иначе как можно доверять товарищу, с которым, возможно завтра, придётся идти в абордажный бой.

– Выкладывайте все начистоту, – пробасил молодой высокий капитан.

– Господа офицеры, – обратился я к собранию, – ваше превосходительство, – к Ушакову, – скажу вам откровенно. – Мой голос слегка дрожал. – Я прибыл, чтобы вести доклады императору о положении дел в эскадре.

Все долго напряжённо оценивали меня, как муху, посмевшую сесть на торт.

– И в каком ключе вы будете вести доклады? – с неприязнью спросил меня седой майор от артиллерии.

Я почувствовал, как щеки мои пылают. Хотел сказать что-нибудь в оправдание, но адмирал опередил меня.

– Господа. – Ушаков, решил разрядить обстановку. – Разве нам есть что утаивать? Мы честно служим отечеству. Никто из нас не замечен в трусости или казнокрадстве. Так в чем же дело? Доклад командованию – обычное служебное поручение.

– Так-то оно – верно, – нехотя согласился майор от артиллерии.

– Простите, господа, – наконец вымолвил я. – Но мне самому не нравится сея обязанность. Если вы думаете, что я по своей воле направился сюда заниматься этим недостойным делом, то вы ошибаетесь.

– Так вас сослали? – удивился каперанг Сенявин.

– Да, господа, – признался я. – Сначала хотели отправить в Тобольск, но после вынесли решение – на флот.

– Проступок серьёзный? – насторожился Ушаков.

– Он не касается службы. – Далее я выдал версию, которую мне придумал Аракчеев: дуэль за честь дамы.

– Тогда – другое дело, – смягчился Сенявин. – Защищать честь дамы – разве это преступление? Убил наглеца, значит – такова воля Высшего суда.

– Поединок чести – это не преступление, – согласился седой майор.

– Добро пожаловать в нашу компанию, – сказал Ушаков. – Но учтите, лейтенант, служба у нас не из лёгких. Придётся и ноги замочить, и руки намозолить. Ну, и кухня у нас своя: порой одни сухари есть придётся.

Я сразу почувствовал, что становлюсь ближе этим суровым, смуглым морским чертям.

– Господа офицеры, – между тем громко сказал адмирал Ушаков. – Как новый главнокомандующий Черноморским флотом, я должен ввести вас в курс дела. Обстоятельства складываются к новой войне. Вот, только с кем предстоит сражаться – ещё не ясно. Французский флот готов выйти из Марселя. – Он указал на карту. На Ионических островах, захваченных недавно Францией, подготовлены базы. Я получил письмо от графа Воронцова из Лондона. Английская разведка донесла: на Корфу переброшены войска. Операция проходит в строжайшей тайне. Так же наблюдается скопление войск возле портовых городов: Марселя, Тулона, Генуе, Чивитавеккьи. По скудным данным можем предположить: директория готовит вторжение. Куда готовится вторжение – сведений не имеем. Якобы французские войска готовят для переброски в Сицилию и Сардинию. По другим данным, все же, цель экспедиции – Константинополь. Перебросив войска в Турцию, далее французы хотят совместно с оттоманским флотом атаковать Крым. Цель – вернуть полуостров Османской империи, затем вторгнуться в Валахию и Молдавию, освободить Польшу и затребовать у России контрибуцию за унижение Речи Посполитой. В поддержку этой версии известно, что один из корпусов экспедиции сформирован польскими добровольцами во главе с Домбровским. А также в Генуе был замечен инженер Дюверен Депрель. Если кто помнит, этот инженер в восемьдесят четвёртом году побывал на всём побережье Чёрного моря, дабы зарисовать все наши и турецкие береговые укрепления. Стоит учесть тот факт, что Франция давно вынашивает планы вторжения в Англию. Но при данном раскладе сил, план этот выглядит провальным. У Франции нет достаточно сил и средств перевести десант через Па-де-Кале. Вывод – экспедиция направлена в Чёрное море. Наша задача: сорвать их планы – это понятно. Сдержать французскую эскадру в Средиземном море постарается английский флот под командованием адмирала Нельсона. Давайте оценим силы противника. Капитан Сенявин, сделайте доклад о состоянии французского флота, – попросил Ушаков.

– Несмотря на все трудности в отношениях России и Франции, я веду тайную переписку с тремя французскими офицерами флота, – объяснил Сенявин. – Вернее, уже с двумя. Недавно узнал, что лейтенанта Жана де Серьези обезглавили, обвинив в измене идеалам революции. Конкретно о флоте. Что я понял из переписки? В современном французском флоте царит анархия и разруха. Если вы помните, ещё недавно Франция имела около трёх сотен отличнейших кораблей с новейшим пушечным вооружением и прекрасно обученным плавсоставом. В восемьдесят девятом году по военной переписи: девяносто одна тысяча матросов; полторы тысячи – офицерский корпус; более тридцати тысяч орудий, из которых больше половины – медные; подготовленные матросы-комендоры, сведённые в восемьдесят одну роту. Лучшие в Европе береговые службы по снабжению и ремонту кораблей, организованные графом Шаузелем.

– Помним победоносный королевский флот, – согласился Ушаков. – Что же теперь с ним произошло?

– Революция семьдесят восьмого года все изменила, – продолжил Сенявин. – Вспомните: вице-адмирал де Эстен, командовавший национальной гвардией в Версале, был одним из первых офицеров флота, перешедших на сторону Национального Собрания.

– Герцог Орлеанский, один из блестящих офицеров флота тоже открыто поддержал революционное движение, – вставил Ушаков.

– Проникнувшись заразной идеей всеобщего равенства и братства, нижние чины флота стали бунтовать. Избивали офицеров, выкидывали их за борт. Назначали своих командиров. Флотские власти ничего не могли поделать. А рабочие из портовых служб массово подались в национальную гвардию. На верфях и в доках работа встала. Адмирал де Бугенвиль попытался прекратить анархию. Ему на короткое время удалось восстановить дисциплину, но вскоре экипажи вновь взбунтовались. К девяносто первому году от прежнего офицерского корпуса осталась едва ли четверть. Офицеров, не принявших революцию, подвергли позорной казни или засадили в тюрьмы.

– Как же смогли сохранить флот? – спросил Ушаков.

– Ввиду нехватки офицерского состава, Национальное Собрание разрешило нанимать капитанов торгового флота. А морскому министру доверили выдавать патенты капитанов по личному усмотрению.

– Но это же – полный бред! – удивились офицеры. – А как же навыки? Стратегия? Фрегат или линейный корабль – это же не торговая посудина.

– Увы, это – так, – пожал плечами капитан Сенявин. – Примите во внимание ещё тот факт, что многие известные флотоводцы пали жертвами революции: Гримуар, Филипп Орлеанский, Керзен, де Эстен и многие другие достойные офицеры. Мало того, уничтожив офицерский корпус, теперь уже Конвент выпустил указ о роспуске корпуса морских комендоров и корпуса морских гренадёров. Для наведения порядка на флоте этот же Конвент создал комиссию, которая принялась жестоко насаждать дисциплину. Итог – повальное дезертирство. За шесть лет революционного ужаса французский флот лишился опытных офицеров, обученных комендоров и боеспособных солдат морской пехоты, привыкших к морю и умеющих вести абордажный бой. Матросы дезертировали. Взамен набрали недоучек с коммерческого флота и сухопутных солдат. Боеспособность флота ещё как-то держится на остатках прежнего, дореволюционного личного состава: офицерах и матросах, которые чудом не попали под гильотину. Корабли давно не чинились. Многие, просто-напросто, сгнили. В виду гнилости бортов, суда перевооружают более лёгкими пушками. Комендоры не обучены. Лоцманы, привыкшие водить торговые суда, не справляются с военными кораблями. Итог печален: английские корабли, вступая в схватку с французскими, легко их жгут или берут на абордаж.

– Но, несмотря на это, все же флот у Франции есть. И этот флот, в союзе с турецким, способен перебросить десант к нашим берегам, – сказал Ушаков. – Кто может противостоять французам? Лейтенант Белли, Григорий Григорьевич, поведайте нам об английском флоте, – попросил адмирал высокого англичанина с густыми рыжими бакенбардами.

– На данный момент английский флот является сильнейшим в мире, – начал он неспешно, взвешивая каждое слово. – Так считает мой друг, Томас Гарди, капитан брига «Мутайн». В подтверждение тому – последние победы при Доменике, при Керсанте, недавнее – у Сен-Винсента.

– Наслышаны, – кивнул Ушаков. – Испанцы были разбиты наголову, хотя в два раза превосходили в силе.

– Однако и во флоте британской короны существуют слабые стороны, – так же спокойно и размеренно продолжал Белли. – Флот большой – это верно. Но на большой флот нужно набрать много матросов. А где их взять в достаточном количестве? Тем более что денежное довольство не повышали, наверное, ещё со времён Карла Второго. Набирают в портах всякий сброд: пьяниц, бродяг, а частенько и преступников. Потери несут больше не в сражениях, а от цинги и дезертирства. Вот, тут Томас Гарди мне некоторые факты привёл. Кузен его в адмиралтействе работает клерком. От него он и узнал, что за шесть последних лет на службу набрано сто семьдесят пять тысяч матросов и офицеров – огромная армия. Из них погибло в боях чуть больше тысячи двухсот человек – полная ерунда. Но зато умерло от болезней восемнадцать с половиной тысяч, а дезертировало сорок две тысячи матросов. В последнее время участились бунты на кораблях с поднятием кровавого флага. Так что – не все так образцово в английском флоте, как может показаться.

– Все же будем надеяться на помощь адмирала Нельсона, но нам надо быть готовым к любой ситуации, – вынес решение адмирал Ушаков. – О качествах турецкого флота нам известно многое. Не раз его били. Однако по докладу нашего посланника в Порте, Василия Степановича Томара, я понял, что Турция срочно перевооружает флот и готовит новые быстроходные корабли. На верфях работают французские корабельные мастера. Так что, господа офицеры, готовим свои корабли к боевым действиям. Особое внимание прошу уделить артиллерии. Порох должен быть сухой.

Паруса надёжные. Борта законопачены и просмолены.

* * *

Ко мне в ординарцы был приставлен матрос. По виду – бывалый вояка. Взгляд цепкий. Сам бойкий, хозяйственный. Походка стремительная, чуть вразвалочку. Лицо красное, добродушное. Глаза светлые, нос картошкой. Весь его широкий лоб, скулы и даже нос покрывали веснушки. Представился: матрос Иван Дубовцев.

Тут же заставил хозяина поставить мне в комнату тумбу, раздобыл медный таз и кувшин для умывания. Рядом на гвоздик повесил холщовый рушник с малоросским узором. Приволок откуда-то пёстрый ковёр и постелил его на пол перед моим топчаном. Я готовился лечь спать, а Дубовцев уже спешил от хозяйки с пышущий жаром самоваром, связкой баранок, блюдечком с колотым сахаром и с куском жёлтого сливочного масла.

– Да что ж ты так обо мне заботишься? – удивился я.

– Как же, ваше благородие? – сказал он, разгоняя самоварный дым. – Должность моя такая – заботиться о вас. Чтобы вы ни в чем не нуждались. А ваша работа – потом под пулями стоять, да на янычар в атаку матросов водить. У нас офицеров – жуть, как мало. Турки, они же подлый народец, как бой завяжется, так стараются в первую голову всех офицеров выбить. Это вам не благородная Европа. Янычары если окружат, шпагу от вас требовать не будут, – сразу голову рубят. Им за каждую голову деньги платят. Вот, вы у меня – уже третий. Ой! – махнул он рукой, заметив, как лицо моё побледнело от ужаса. – Наболтал вам тут лишку. Простите меня, ваше благородие.

– Да не за что мне тебя прощать, – усмехнулся я. – Подумаешь – напугал. Расскажи лучше о себе. Сам откуда? Давно служишь?

– С Воронежской губернии я. Служу двадцать лет.

– А во флоте давно?

– Так, все двадцать лет матросскую форму и ношу.

– А в эскадру Ушакова когда попал?

– С адмиралом нашим вместе прибыл в Херсон, флот строили. Это ещё при графе Потёмкине было, царство ему небесное, благодетелю, – и он пустился в воспоминания, наливая мне чаю в грубую глиняную кружку: – Помню, входим мы в Херсон, а там – пусто.

– Как это?

– А вот так. Никого нет на улицах. Все убёгли. Встречает нас комендант и кричит: – Куда вы черти? В горд нельзя.

Чума.

– Чума? – меня даже передёрнуло.

– Да! Вот, так-то. Говорят, турки специально заразу завезли на кораблях, чтобы Херсон обезлюдить. Народ они – подлый. Для них со спины напасть – геройство. Гадость какую-нибудь сотворить – это они мастера. Половина города вымерла, половина – сбежала. В восемьдесят третьем это было. Точно, летом восемьдесят третьего.

– А сам ты видел чумных?