Цитаты из книг автора «Сергей Рахманинов»

Публика всегда затаив дыхание слушала, как хор «спускается» вниз

этом сочинении я больше всего любил один кусок – почти так же, как «Колокола», – из пятого гимна «Ныне отпущаеши

Красивое здание училища на Никитской было хорошо известно всей Москве. Колористическое и звуковое богатство, которые отличали произведения Кастальского, дают право назвать его «Римским-Корсаковым хоровой музыки». Его произведения и беседы с ним многому научили меня. Дирижером, или, точнее говоря, регентом Синодального хора был Н.М. Данилин. Подобно Кастальскому, Данилин тоже учился в Синодальном училище и в качестве его воспитанника был певчим знаменитого хора, которым впоследствии управлял с несравненной изысканностью ритмического и динамического ощущения. Я сыграл «Всенощную» Кастальскому и Данилину на рояле, сочинение им очень понравилось, и они сразу же попросили моего разрешения на его исполнение

Всенощное бдение» – это во многих отношениях трудное произведение: оно предъявляет огромные требования к голосовым возможностям и вокальной технике исполнителей. Однако великолепные певцы Синодального хора осуществили все мои намерения и временами даже превзошли ту идеальную звуковую картину, которая жила в моем воображении во время сочинения. В то время Синодальным училищем руководил композитор, создатель духовной музыки Кастальский.

Рахманинов думал, что во «Всенощной» ему удалось наконец добиться единства между мелодиями «Обихода» и западным контрапунктом – мечта, которую задолго до него вынашивал Глинка

Он оказался вовлеченным в многочисленные конфликты, внутренние и внешние, которые разрешал со свойственным ему бесстрашным спокойствием, советуясь только со своей совестью и следуя внутренним убеждениям

Россия, как и все другие страны, катилась на волнах «патриотизма», возбужденного беззастенчивой, недобросовестной прессой. К тем, кто не примкнул к бездумному и поверхностному ура-патриотизму, относились с неодобрением и подозрительностью

Мы знаем, что он ставил «Колокола» выше всех своих произведений

Ничто не помогало мне больше, чем одиночество. По-моему, сочинять можно только в полном одиночестве и в полной изоляции от внешних обстоятельств, которые могут спугнуть спокойный ход мыслей. В моей квартире на Пьяцца-ди-Спанья эти условия соблюдались идеально. Весь день я проводил у рояля и письменного стола и не откладывал пера, пока заходящее солнце не золотило сосны Монте-Пинчо. Так я в сравнительно короткий срок закончил свою Вторую сонату для фортепиано и симфонию с хором – я бы не назвал ее кантатой – «Колокола». Желание написать «Колокола» явилось мне из довольно-таки неожиданного источника. Предыдущим летом я уже набросал план симфонии. В один прекрасный день я получил анонимное письмо от одного из тех людей, которые постоянно преследуют художников своими более или менее приятными знаками внимания. Автор просил прочитать замечательный перевод Бальмонта стихотворения Эдгара По «Колокола», уверяя меня, что стихи идеально ложатся на музыку и наверняка привлекут именно меня. Я прочитал вложенные в конверт стихи и немедленно решил воспользоваться ими для задуманной симфонии с хором. Структура стихотворения требовала четырех-частной симфонии. С тех пор как Чайковский подал пример мрачного и медленного финала, подобная идея уже не казалась странной. Это произведение, над которым я работал в лихорадочном возбуждении, и по сей день остается, на мой взгляд, лучшим из моих сочинений; после него появилось «Всенощное бдение», а затем последовал долгий перерыв. Я посвятил «Колокола» Виллему Менгельбергу и его поразительному оркестру «Концертгебау» в Амстердаме. Мне всегда доставляло особенное удовольствие выступать с этим оркестром. Тогда же я написал Вторую сонату для фортепиано, которую продолжаю исправлять, так как до сих пор недоволен фактурой. Сонату я посвятил другу детства Пресману.

Естественно, что Рахманинов, с его уравновешенной жизненной позицией, основанной на реальности, неуютно чувствовал себя в стихии болезненной скрябинской философии, возникшей на зыбкой основе мистической теософии