Глава 1. Падение Сладоместа

С рассвета до полудня длится погоня, а с полудня до заката продолжается. Изнемогли лошади заречан, спасающихся от превосходящего числа врагов, но и кони, несущие супостатов, тоже давно не бодры, всё чаще спотыкаются, рассекая душную степь. Нет времени остановиться и напоить их, не взяли с собой на вылазку преследователи довольно подсадков, чтобы отдохнули их кони без седоков – думали скоро порешить заставный отряд из Сладоместа, да просчитались.

Вот уже виден вдали пологий холм над рекой Сладвигой, и девятиаршинные стены крепостные, сложенные из добротных отборных брёвен. Не настигли неведомые воины из степи свою добычу, бессильны стрелы их против западного ветра. И поворачивают преследователи вспять, вздымая копытами пыльные вихри. Тянутся сизые дуги слева и справа навстречу друг другу, соединились отряды, кричат что-то их вожаки вослед заречанам. Остановились и кметы княжича Мироврата, переводят дух, не веря ещё до конца, что спаслись. Всматриваются напряжённо в вечереющую степь, утирают пот, льющийся из-под шеломов по усталым чёлам. Так и есть, только завеса пыли ещё долго кружится на месте, где ещё недавно шла за ними конница. Ни с чем воротятся степняки, ускользнул юный княжич со своей добычей, ладной ликом и станом девицей-странницей, которая вместе с дружинниками сосредоточенно изучает край земли и неба, и, не обнаружив там угрозы, вздыхает с облегчением. Но рано ей успокаиваться, предчувствует она, что не от отца достался княжичу Мироврату простой и добродушный нрав, и что, избегнув одной опасности, неумолимо движется она навстречу другой.

Вот и мост трёхаршинный через Сладвигу, и открываются навстречу врата дубовые, но не багряные стяги встречают воротившийся отряд младшего княжича, а белые. Слышно, как вопленицы выводят плачи чинными бабьими голосами, и звонкими девичьими. Сурово исподлобья смотрят мужи заречанские, высыпав из теремов. Расступается стража, не в ликовании, а в молчании следует отряд княжича по великой улице к торгу.

Что же за причина у скорби, опочившей на Сладоместе?

Отец Мироврата, князь Ратигуб справляет тризну по своему старшему сыну Скудоверу, павшему от смертельного зелья, или от злого чародейства, или от нежданного карачуна. Да откуда прийти на старшего сына недужной пагубе? Пыхал молодец здоровьем ещё два дни тому назад, ликовал со своими верными товарищами, выезжал с женой на белых кобылицах, украшенных княжескими знаками, отвечал на поклоны посадских людей, встречавших его. Нет, видно изурочил княжича кто-то лихой, или отравил, не иначе. Так толкуют в толпе, и князь Ратигуб не опровергает сии слухи.

Вот и ладья погребальная сколочена на торговой площади, и несколько возов с дровами уже уготовлены для того, чтобы унести в небо старшего княжеского отпрыска. Всё готово к похоронам, и дюжие мужи готовы покатить траурный чёлн к воротам, чтобы пустить горящую ладью с телом Скудовера по водам. Сам же старший сын князя лежит на украшенных зелёными ветвями и плодами помосте с длинными рукоятями, прилаженных, чтобы удобно было его доставить к месту прощания. Голова его покоится на парчовых подушках, скулы сковала судорога боли. Когда приближается к его последнему ложу младший княжич, с замершим сердцем и похолодевшими членами, приносят сюда же меч Скудовера и его соболью шапку, умащают бледные ланиты1^[1]княжича заморскими благовониями.

Мироврат видит отца, матерь и сестёр своих, скорбно наблюдающих, как угрюмые старухи, ведающие тризной, делают своё дело. Чёрная злоба и холод на лице Ратигуба: нет более среди живых его правой руки, старшего и любимого наследника! Но что-то ещё тревожит князя, ошеломлённый последними событиями Мироврат не может догадаться, что на душе у батюшки.

Отряд останавливается поодаль, все спешиваются, дядья и братья павшего Неврюя уже спешат к трупу, и зашлась немым криком его посеревшая мать. Несут Неврюя под руки, ибо не приготовлено для него волокуш, на которых было бы ему удобно двигаться навстречу уже его собственному отбытию в иные пределы мира. При виде ещё одного павшего нервно дёргается жилка на скуле Ратигуба и вцепляется ладонь в навершие меча, словно жестом этим хочет он удержать двух сынов своего племени на земле.

– Отче, прости, – понуро молвит Мироврат и кланяется в пояс.

– Подойди, мой единственный сын, – отвечает князь и рукой указывает тому место подле себя, опричь правого плеча. Приглашённый поднимается на возвышение и смотрит в лицо матери. В каменном изваянии больше жизни, чем в нём. Сёстры стоят на ступень ниже, покрыв головы белыми платками, и переминаются неловко, боясь поднять взор. Знают они, что напускное спокойствие батюшки ненадолго, и как молния выбирает себе случайное древо, чтобы расщепить или сжечь, так и гнев его будет внезапен и скор. Не поздоровится тому заречанину или чужеземцу, кто станет преткновением для него и превратится в мишень.

– Реки, сыне, с какими вестями возвратился ты из дозора. Что случилось с доблестным Неврюем? И кто эта простоволосая девка, которую стерегут твои кметы? Я не видывал её прежде.

Со словами этими берёт князь сына за плечо и прижимает к себе.

– Всё расскажу, отче, ничего не утаю. Но позволь узнать прежде, что стало с моим старшим братом? Кто забрал жизнь его? Позволь мне, не мешкая, отмстить виновному!

Ослабевает хватка князя и почти отталкивает он своего сына после сих слов, однако же берёт князь себя в руки, глядит тому в лицо, и смеются его очи лихим светом. Не сулит ничего доброго такой взгляд; не решается Мироврат продолжать расспросы и обстоятельно докладывает отцу всё, как было. О том, как в дозоре поймали его дружинники трёх незнакомцев, по виду – лазутчиков, севернее тракта, лежащего между Сладоместом и Малохоромцем; как девицу удалось полонить, одного споспешника её изрубили при поимке, а другого упустили. О том, как утром сего дня вражий убивец подкрался, как тать, хороняка, и сразил стрелой стоявшего на страже Неврюя; как пленная девка, утаившая своё имя, предупредила княжича, что близка вражеская конная сотня, стоявшая в засаде за холмами, пока лазутчик исторгал душу из верного Неврюя. Наконец, дошёл черёд и до рассказа, как уходили от неприятеля степными тропами, изнуряя лошадей, чтобы возвестить князю о новом, неведомом доселе противнике с восточной стороны степи.

– Не медли с тризной, отец. Надобно скорее завершить сие скорбное дело и готовить Сладомест к обороне, ибо были враги налегке, без обоза и запасных коней, стало быть, вернулись они к главному стану своему и уже рассказали о том, что видели укреплённый град за рекой, в котором завершился наш путь. К утру, самое большее к полудню стоит ждать их у стен наших в силе тяжкой. Надо собрать войско и встретить их в степи, дабы не перерезали вороги шляхи, ведущие в город, и не устроили заставы на подступах, чтобы не оказаться нам в осаде.

Складки на лбу князя сжимаются как тиски, зубы скрипят от невыразимой муки.

– Так ты, королобый мой младший сын, вместо того чтобы дать бой и изгнать врага с земли нашей, предпочёл привести их передовой отряд к вратам нашим? – интересуется Ратигуб.

– Не из робости избег я сражения, батюшка. Сочти моих воинов: было нас две руки, вернулись без одного пальца. Врагов же было не меньше чем семь дюжин, и среди них почти все лучники. Недолго длился бы бой; не сойтись бы нам в честной схватке. Быть бы мне истыканным стрелами как вепрь на охоте, не успев омочить меча вражьей кровью. Ныне провожаешь ты своего старшего сына в последний путь; ежели дал бы я бой супостатам, пришлось бы тебе провожать и второго, да только не сразу обрёл бы ты тело моё, стал бы я с дружиной пищей для степных воронов и коршунов.

Трудно князю вместить откровенность сына, однако же, вынужден он признать правоту Мироврата, и сменить гнев на милость.

– Не по годам мудр ты, сын. Будешь ты достойной опорой заречанам, и наследуешь мне, когда отойду на покой. Не рви сердце; видели враги мощные стены наши, башни и бойницы, ощетинившиеся луками. Сколько бы ни было их, не решатся они на приступ, а если и рассядутся на дорогах подъезжих, скоро выбьем их оттуда. Завтра будем снаряжаться в поход. Ныне же надлежит нам проводить брата твоего, как следует, по обычаям.

Хочет молодой княжич возразить отцу, да губы слиплись от звука слов заветных: объявил его батюшка своим наследником, чего не бывало прежде, и быть не могло, пока жив был старший брат. Никогда не мыслил себя Мироврат в роли будущего князя; к другой участи готовился он: отдать жизнь в походе, стать наместником в одном из пограничных острогов, что стоят на рубежах заречан, а если не повезёт – жить скучной жизнью с надоевшей женой из племени кореневечей, дольнян, а может и костерян – с кем бы ни сосватал князь Ратигуб, дабы упрочить безопасность своих владений. Теперь же сделала судьба взмах перстом, и в одну ночь изменилась вся будущность в мыслях Мироврата.

Матерь его Цветяна пускает слезу, то ли от того что старший, жестоковыйный, вздорный и худомудрый, но всё же родимый сын её более не откроет очей, то ли потому что муж нарёк младшего сына, мягкого и учтивого с ней, своим преемником. Сёстры Мироврата бросают на него тёплые взгляды: надлежит скорбеть, но рады они тому, что Скудовер более не поднимет руку на них и не скажет бранного слова.

Церемония тем временем идёт своим чередом. Подводят к князю младую жену Скудовера, Весняру, и вопрошают, не желает ли она по доброй воле сопроводить своего мужа в иные чертоги. Ответ известен заранее; должна она согласиться, взойти на погребальную ладью вместе с ним, опоённая до беспамятства. Далее затянут на её шее тугое вервие, прижмут к помосту деревянному, и одна из сведущих в этом деле старух оборвёт её жизнь острым ножом, вонзив его меж рёбер. А мужи, из числа дружков Скудовера, будут стучать по щитам, чтобы не было слышно собравшимся у ладьи криков и стонов. После того следует самому князю или брату покойного поджечь кущу2^[1]из дров, сооружённую на ладье, и пятясь, как рак, покинуть погребальный чёлн. Понесёт он вниз по течению обугленный остов старшего княжича, и только цапли да бакланы в устье Сладвиги узрят, доплыл ли он до лимана, или схоронился в зарослях рогоза на одном из берегов.

Однако иные слова льются из уст вдовы; не видно на лице её покорной готовности следовать за супругом.

– Хотела бы следовать за мужем своим, да дитя, зачатое им во чреве моём, не велит. Чует моё сердце, что это внук твой, князь. Одна – без колебаний сопроводила бы ныне милого Скудовера в небесные чертоги, однако не могу воспретить дитяти сына твоего увидеть свет.

С этими словами оглаживает она ткань на чреве своём, и становится видна всем присутствующим изрядная округлость, свидетельствующая об истинности её утверждения. Словно порыв ветра разносится глухой ропот в толпе. Не слыхано и не видано, чтобы в погребальную ладью входила жена с чадом во чреве.

В затруднении князь; в смятении изготовившиеся вершить своё дело старухи. Не велит обычай насильно возводить супругу на погребальный костёр, даже без вновь открывшегося всем обстоятельства. Однако же и в одиночестве нельзя отпустить столь знатного заречанина в заповедный путь по реке: не миновать беды, от нанесённой обиды дух его непременно отомстит. Облетают мгновения с древа вечности, а собравшиеся всё молчат, не зная, что предпринять.

– Кто хочет сопроводить господина своего на пути в чертоги пращуров? – наконец, решается одна из старух-распорядителей церемонии. Слова её обращены к оробевшим девицам, до сего дня находившимся в услужении Скудовера. Пятятся, пряча лики, прислужницы и прислужники, кухарки и виночерпии, прачки да девки, которым поручены иные хозяйственные заботы, а может и хлопоты иного свойства, о чём не стал бы распространяться Скудовер, и чему не рада, небось, Весняра, если догадывается о том. Особенно трепещут те из них, что рождены в землях соседей, кореневичей и костерян, а может и из более дальних пределов. Кто вступится за них, если подойдут старухи к ним, потому что им почудится согласие в испуганных взорах?

Шепчет что-то князь своему наперснику, уходит тот, воспользовавшись заминкой. Не успевает никто и глазом моргнуть, как возвращается он с изрядной лужёной ендовой, полной духмяной сикеры, наполняет ею до краёв серебряную княжескую чарку и преподносит чужеземке, приведённой отрядом княжича. Воротит девица нос, да стража убеждает её не противиться и принять дар. Кривится невольная гостья, да деваться некуда, понуждают её испить до дна. Слезятся глаза её, открывает она рот, как рыба на дне лодки, да не продышится. А потом и вовсе осоловело обмякает на плечах стражников, которых до того сторонилась.

Волнуется толпа. И вдруг, как раскаты грома слышат присутствующие облечённое в слова решение князя:

– Сын мой младший, Мироврат, позаботился о достойном сопровождении для своего брата. Привёз он из дозора пленницу, лазутчицу из чужих земель, которая хочет загладить вину свою сиим благородным поступком. Добро ты содеял роду своему, сын.

Взоры толпы разом сосредоточиваются на зияющих прорехах в пыльном одеянии незнакомой девицы. И верно, чужестранка она! – открывается им. Волосы её не одного оттенка, а как бы пёстрые, будто вылизывал их некий неведомый зверь едкою слюной, отчего выцвели они лоскутами, то почти седыми, то тёмно серыми, а у корней обычные, русые. Не до пояса они, как полагается, а обрезаны по плечи. На бёдрах у неё не сарафан и не платье, а мужские порты из грубой ткани. Словом, весьма странного облика девицу полонил княжич. Одобрительно гудит толпа, разумным кажется им речение Ратигуба.

– Истинно ли передал князь намерение твоё? – интересуется одна из старух-жриц.

– Какое намеренье? – икнув, пытается девица остановить мутный взор свой на старухе, потом на князе, но не выходит у неё: крепко разобрал хмель её отощавшее тело.

– Что согласна последовать ты за княжичем, – говорит, да не договаривает старуха.

– Как же за ним не последовать, когда он меня полонил, – прыскает девица.

Кивает князь старухе. Берут девицу под руки и ведут, почти тащат, к воротам. Надрываются надсадно писклявые жалейки, гудят рожки, не в лад стучат колотушки. Озирается девица, не понимает, что происходит.

– Что ты удумал, отец? – ужасается Мироврат. – Не для того привёл я её в Сладомест, чтобы смерти предать, а для того, чтобы разузнать про земли дальние.

– Ни к чему нам такое знание. Ныне гожа она для другого.

– Князь, не губи её! – будто винясь, становится на одно колено Мироврат. – Моя она добыча, мне и решать её судьбу.

– Она сама свою судьбу выбрала.

– Не сама! Ты опоил её!

Оставляет княжеская рука оплетённое кожей навершие меча, устремляется к груди сына, словно охапку листвы сжимает кольчугу на его груди вместе с рубахой и встряхивает Мироврата, как соломенное пугало:

– Одну седмицу отсутствовал ты дома, и уже переменился твой нрав! Уж не станешь ли теперь и ты перечить моей воле? Покорись, или поучу тебя, как братца!

В ужасе отшатывается Мироврат от отца, страшная догадка раздирает ему душу, как неловкое движение копья рассекает полотно шатра, расставленного в походе. Кому предлагал он мстить за смерть брата, уж не его ли убийце? Мог гневливый князь наложить руки на отпрыска своего, рассерчав на его непокорные речи. Не раз поднимал он на него руку, а последний год стал Скудовер огрызаться в ответ.