Цитаты из книг автора «Сергей Лукьяненко»

Я очень боюсь, что наши отношения после этого уже никогда не будут прежними. – Да-да. Так сказал Холмсу доктор Ватсон, застёгивая брюки…

Жаркий ветер на щеке, вкус земляники на губах, звезды в небе, касание теплой воды… Лето… Оно уходит так быстро, что не успеваешь крикнуть «постой!» И кажется, долго кажется, что оно еще здесь. В кончиках пальцев – память, память о лете. Дрожью, судорогой, головой вскинутой навстречу дождю, тихим смехом и случайной улыбкой – лето… Все-таки лето. Тебе говорят, что оно уже ушло, но ты ищешь его следы, бежишь, опаздываешь, не успеваешь… Но все-таки лето. И ты идешь по его тающим следам… два часа в машине, три часа на самолете, немного пешком – поехали! Куда – не знаю. Приедем. Все ради лета. Маленького-премаленького. Робкого кусочка отставшего лета. А больше и не надо, иначе умрешь от тепла… Лето…

Лишняя гигиена – это происки изнеженного западного общества. Настоящий хакер должен быть грязным, непричесанным, с желтыми зубами и лицом серого цвета.

Правда не может провоцировать. Правда приводит к справедливости.

У святых братьев и сестер одно занятие – избитые истины излагать. И хоть бы кто из них подумал, что, когда Искупитель веру принес – она замшелой не была. Потому, наверное, я и предпочитаю верить и молиться сам, а не через посредство Церкви.

Сергей Лукьяненко КВАЗИ Глава первая Дознание и наказание Симпатичный был двор, чистенький и ухоженный. Новенькая детская площадка с мягким покрытием под горками и качелями, клумбы с обилием цветов, декоративный прудик, скамейки под старыми зелёными деревьями, в углу двора оборудовано место для курения: пластиковая будка, закрытая с трёх сторон от ветра. Неужели жильцы и впрямь ходят туда курить, с балконов и подъездов? Особенно зимой? Да не поверю! Но по всему выходило – жить в доме с таким двором должны добрые, весёлые люди. На площадке с качелями должна звонко галдеть детвора, на лавочках судачить о своём, вечном, старики, а посреди двора сидеть, умываясь, толстая рыжая кошка. Ладно, не обязательно рыжая. Пусть будет чёрная. – Звук был нехороший, – сказала консьержка. – Нехороший – это какой? – уточнил я. – «Уэ-уэ-ээ?» Консьержка вздрогнула. Невысокая, крепко сбитая – такие не склонны к пустым истерикам. Да и возраста ей было за сорок, и, судя по всему, она много чего повидала. – Нет, не настолько нехороший, – сказала она. – Бум! – Бум? – Я посмотрел на неё с иронией. Консьержка надула щеки и выдохнула: – Пух! Это и впрямь немного походило на выстрел. – Откуда слышали? – спросил я. – Из окна донеслось. – Консьержка показала вверх, на балкон третьего этажа. Балконная дверь была открыта. – Я тут, у ограды… – Она замялась. – Курили, – кивнул я. – Нам нельзя далеко от подъезда отходить, – стала оправдываться консьержка. – Я тут стояла, тихо было, и вдруг – «пух»! Я поднялась. Это профессора квартира… Что-то у неё дрогнуло в лице при этих словах. Ничего криминального, пожалуй. Либо интрижка, но вряд ли «профессор» будет крутить роман с немолодой и некрасивой прислугой. Либо просто неприязнь. К профессору? Нет… но как-то с ним связано… Ладно, отложим на потом. – Не открывает? Консьержка замотала головой: – Не открывает! А он на работу не уходил. Жена… ушла с утра, а он остался. Ага. Понятно. Жену профессора она не любит. Что ж, это бывает. – Жена ушла до «бум-пух»? – спросил я. – До, – с явным сожалением признала консьержка. – И кто там с ним ещё остался? – Никого. Версия у меня уже вырисовывалась. Очень неприятная версия.

это разные слова и, уж конечно, разные понятия.

лошадь все равно не обгонит стрижа, хоть исполосуй ей плетью всю задницу

соглашаться и любить – разные вещи.

опоздал. А кто орет дурным голосом, тот уже понимает, что опоздал.