Цитаты из книг автора «Сергей Лукьяненко»

– Алло… – Кирилл, ты где пропадаешь? У меня в груди что-то ёкнуло. – Папа? – не веря своим ушам, сказал я. – Да уж не мама! Мать обижается, что не звонишь. И цветы, бедные, все поникли. Ты когда их последний раз поливал?

Костя лежал и мотал головой. Из дверцы разлетались осколки стекла. Очень похоже отряхивается от воды белый медведь. Ничего не понимая, я выбрался из машины. Где-то в железных потрохах искореженного «ниссана» пискнула сигнализация – и затихла, будто пришла к правильному выводу о своем полном бессилии изменить ситуацию. – Ты соврал! – закричал Котя. Голос его был хриплым до неузнаваемости, похоже, горло пострадало, когда голова увлекла за собой все тело. Впрочем, обычному человеку голову бы оторвало начисто. – А ты на меня за это обидься, – сказал я. – Как ты… почему… – Котя встал, пошатываясь. С испугом выставил вперед руку: – Стой! Поговорим! Я шел к нему. Я еще не понял, почему у меня получился такой достойный полицейского функционала удар. И уж тем более не знал, получится ли повторить фокус. Но останавливаться сейчас было нельзя. Никак нельзя показать, что у тебя на руках был один-единственный козырный туз, а все остальное – ничего не стоящие карты. – Мы же были друзьями… – начал Котя и тут же замолчал. Понял, что разговор у нас сейчас не получится. И тогда он плавным жестом, будто дирижируя невидимым оркестром, начертил в воздухе волнистую линию. Именно начертил – воздух вспыхивал за его пальцами, складываясь в диковинные письмена. Котя, как был с дверцей от машины на шее, шагнул вперед, в пылающую надпись – и бесследно пропал. Огонь помутнел и разошелся в воздухе белым, сернисто пахнущим дымом. Я сел на корточки, привалился к грязному колесу. Потер шею. Как я устал… Никелированное колечко поблескивало на пальце. – Спасибо, Настя, – сказал я зачем-то. Это было патетично и ненужно, но мне требовалось это сказать.

Любовь и дружба – это то, ради чего приходится терпеть измены и предательство. И все-таки быть преданным – это всегда тяжело. Котя вздохнул и опустил глаза. Виновато пожал плечами. Сказал: – Можешь попробовать… Откуда ты узнал, что я – куратор? – Наталья сказала. – Она не могла этого сказать. – Котя покачал головой. – Наталья не знала, что я – куратор. Вообще не подозревала, что я – функционал. – Да. Она сказала только про куратора. Что он – это ты, я понял сам. Слишком поздно, к сожалению. – Я не выдержал и повысил голос: – Не бывает такого, чтобы в файлах сохранялось упоминание о функционалах! Не бывает! Полицейский, бывший историк, жаловался, что даже сейчас его письма никуда не доходят, что файлы стираются. Если цель в том, чтобы вырвать людей из их жизни, помешать им сделать что-то важное, – никакие данные сохраняться не будут. Никаких следов! Исчезают фотографии, школьные табели, детские рисунки – и вдруг исключение для твоего компьютера? Ха! Не смеши меня, Константин!

– Кирилл? Что тут случилось? Ну и дела! – Котя стоял в проеме, в недоумении вглядываясь в темное, грязное помещение. – Как после набега махновцев… Ты сражался? На тебя напали из Аркана? – Как ты здесь оказался? – спросил я. – Вы должны были уехать. – Сердце подсказало. – Котя развел руками. – Чувствую, неладно дело… Оставил даму в Шереметьево, сам – к тебе…

Оскальзываясь в снегу, я выбрался из ямы. Подозрительно на нее оглянулся. И бросился к башне. Она все так же стояла чуть в стороне от железной дороги, выглядела все той же заброшенной водонапорной башней. Только даты над дверью – «1978» – больше не было. А ведь это год моего рождения… как же я не подумал об этом сразу.

Мир стал нестерпимо ярким и обидно крошечным. А потом сжался в точку – в меня. Тело отяжелело, я пошатнулся. Трудно снова становиться человеком. Почти так же трудно, как в первый раз. Отрываясь от уюта и безопасности материнской утробы, от невесомого парения в темной теплой влаге – вдыхать первый раз горький воздух неумело расправленными легкими, в полной мере ощущать притяжение Земли – и горько кричать от обиды и удивления. Все мои силы функционала, все мои заемные умения и способности исчезли. Башня содрогнулась. Последним рывком электрический шнур втянул Наталью в провал посреди потолка – и бетонные плиты сошлись. Хрустнуло – отвратительно и влажно. Дернулись в последний раз ноги в дешевых турецких джинсах, стремительно пропитывающихся темным и красным. Башня начала рушиться. И я прыгнул в последнее окно, которое не было затянуто серой мутью междумирья. Не раздумывая, выставив руки вперед, будто в бассейн с вышки. А за моей спиной осыпались кирпичи и рушились плиты, шипела бьющая из труб вода и хрустели ломающиеся доски. Заснеженная, твердая как камень земля метнулась мне навстречу – и я закрыл глаза.

Глаза Натальи сверкнули. Провод все выше и выше подтягивал ее к потолку. – Идиот! Если я погибну… все ваши функции – вторичны ко мне! Башня все равно рухнет! Сотни функционалов станут людьми! – Замечательно, – сказал я, качая головой. – И ты решила, что меня это огорчит? – Мы позволим тебе остаться функционалом! – выкрикнула она. – Сдохни, тварь, – просто ответил я. – Сдохни, а мы станем людьми! – Никто… вам… не позволит… – прохрипела Наталья. – Куратор… исправит…

– Видишь, Кирилл, – наставительно произнесла Наталья, – не всегда удается умереть стоя. Она разрушала башню! Надо мной она власти не имела, но это было не важно. Она могла уничтожить мою функцию. А когда исчезнет моя функция – умру и я. Я попытался встать. Мне это удалось – здание еще держалось, а значит, я все еще был функционалом. Я даже сделал несколько шагов к Наталье. Дотянуться… ударить… вцепиться в горло…

Я замолчал. Замолчал, потому что все понял. Все самое главное. Я понял, зачем меня превратили в функционала. И спросил: – Кем я должен был стать?

Я провел ладонью по лицу Насти, закрывая ей глаза. Поправил выбившуюся из брюк блузку. Встал. Пожаловался Наталье: – Не понимаю, зачем она это брякнула. Про то, что лучше умереть стоя. Ведь полицейский согласился дать нам шанс… Он не соврал? – Нет. Ей бы позволили жить. – Глупость несусветная, – сказал я. – Все эти громкие слова и красивые позы… «они не пройдут», «все-таки она вертится», «родина или смерть», «готов умереть за свои убеждения» – все это становится чушью, когда приходит настоящая смерть… Все это – для детей. И для взрослых, которые ими манипулируют…