Часть 1

Истинная ценность вещи определяется не только её стоимостью, но и теми тайнами, которые она хранит.

Николай Кареев, историк, начало XX века

Глава 1

1982 год, Ленинград

Пятиэтажный дом на проспекте Добролюбова дореволюционной постройки выглядел значительно лучше современных панельных пятиэтажек. На ступеньках величественного крыльца вполне уместно смотрелся бы швейцар в ливрее. Швейцара не было, зато побелённые стены подъезда без единой надписи, широкая лестница с деревянными перилами и металлическим орнаментом, витражи в окнах вполне компенсировали его отсутствие.

На площадке третьего этажа Оксана покрутила ручку звонка под медной табличкой «д. м. н, профессор Харитонова А. А.» на двустворчатых деревянных дверях. Открыла сама профессор, приветливо улыбнулась.

– Проходите, молодые люди, обувь не снимайте.

Декана лечебного факультета, заведующую кафедрой внутренних болезней профессора Харитонову Анну Авксентьевну студенты за глаза называли Бабой-ягой. Не из-за внешности – рослая, статная, с густыми чёрными волосами с лёгким намёком на седину, в свои пятьдесят с небольшим она ещё могла дать фору иным тридцатилетним институтским красавицам. Прозвище Профессор заслужила по причине вредности характера. Сдать Анне Авксентьевне, не подготовившись, зачёт или получить на халяву допуск к сессии ещё никому не удавалось. А отработка прогулянного занятия превращалась в испытание посерьёзнее, чем госэкзамен.

Зато к выпускникам, желающим посвятить свою жизнь служению науке, Анна Авксентьевна относилась как к родным и горячо любимым детям. Поступление в аспирантуру на кафедру Харитоновой приравнивалось к угадыванию шести цифр в лотерее «Спортлото». Аспиранты профессора Харитоновой блестяще защищались в самых зловредных учёных советах.

Оксану профессор заметила на одной из студенческих научных конференций, оценила живой ум, способность к аналитическому мышлению и умение выделять главное из массы разрозненных фактов.

– У вас, милая моя, прирождённая способность к научному анализу, – сказала Анна Авксентьевна, отловив Оксану в перерыве. – Заканчивайте институт и поступайте ко мне в аспирантуру…

Через два года новоиспечённая аспирантка Оксана Викторовна Сергеева, в девичестве – Шурова, прилетела в Ленинград, чтобы поработать в библиотеке и обсудить с Харитоновой детали своей будущей кандидатской диссертации. Андрей взял на работе короткий отпуск и прилетел вместе с молодой женой, совмещая приятое с полезным. В библиотеку Ленинградского меда поступали самые последние номера иностранных неврологических журналов, а у него как раз застопорился литературный обзор будущей докторской диссертации.

– Мы, наверное, мешаем вам отдыхать… – начала Оксана, проходя за хозяйкой в гостиную.

Харитонова махнула рукой:

– Перестаньте, Оксана, я же сама вас пригласила. Я часто работаю по вечерам, живу одна, муж умер, детей нет. В институте сумасшедший дом, на мне, кроме кафедры, ещё деканат. Кручусь как белка в колесе. А здесь нас никто отвлекать не будет.

Она повернулась к Сергееву.

– Андрей Леонидович, проходите, не стесняйтесь. Наливайте чай, кофе, – Харитонова показала на журнальный столик, на котором стояли заварочный чайник, полуторалитровый китайский термос, несколько чайных пар, корзинка с сушками, вазочка с вареньем и жестяная банка с дефицитным растворимым кофе^[8].

– Кипяток в термосе. А мы с вашей супругой позанимаемся в кабинете. Пойдёмте, Оксана.

Профессорская квартира с высоченными потолками и гостиной, в которой свободно бы разместилась не только их с Оксаной комната в малосемейном общежитии скорой помощи, но и две соседние, произвела на Андрея не меньшее впечатление, чем подъезд и лестница. Заварив кофе, Андрей устроился в удобном кресле, с интересом разглядывая обстановку: тяжёлую хрустальную люстру, старую, но крепкую и ухоженную мебель, напольные часы с маятником, секретер с затейливой резьбой, величественный сервант. Затем достал из портфеля купленный за сумасшедшие деньги на книжном рынке около Финского вокзала «Пикник на обочине» Стругацких, вопросительно посмотрел на прикрытую дверь кабинета и заварил вторую чашку кофе. В конце концов, ему же сказали не стесняться.

Профессор и Оксана вышли часа через два.

– Вам несказанно повезло, Андрей Леонидович! – объявила Харитонова. – У вас не просто красивая, а ещё и очень умная подруга. Это большая редкость, берегите её.

Андрей пообещал беречь, Оксана покраснела, но видно было, что комплиментом довольна.

Харитонова посмотрела на часы.

– Однако, мы засиделись. Прошу простить, мне надо делать инъекцию. Инсулин, – ответила она на невысказанный вопрос гостей, – диабет второго типа, посадила поджелудочную во время блокады.

– Может, я помогу с инъекцией? – предложила Оксана.

– Ну что вы, не надо, я сама, уже не первый год колю.

Они направились в прихожую. Проходя мимо серванта, Оксана чуть замешкалась, бросив взгляд за стекло.

– Ага, заметила! – обрадовалась Харитонова.

– Я ещё когда сюда заходила, заметила.

Андрей недоумённо переводил взгляд то на сервант, то на жену, то на хозяйку.

– Мужчинам не понять, – улыбнулась Анна Авксентьевна, увидев его удивление. – Племянник мой, стоматолог, – последнее слово было произнесено почти с отвращением, – тоже не замечал, пока цену не узнал.

– Можно достать? – спросила Оксана.

– Конечно, только аккуратно, она очень ценная, и не только в денежном выражении.

Оксана открыла стеклянную створку, взяла стоявшую на полке фарфоровую шкатулку. Андрей подошёл ближе, взглянул через плечо девушки. На крышке шкатулки был изображён портрет женщины с короной на голове.

– «Боже, сохраняй Елисавету Первую», – вслух прочитала Оксана надпись, начертанную буквами старого алфавита.

– Елизавета Первая, императрица, – пояснила профессор, – дочь Петра Первого и Екатерины Первой.

– Можно открыть?

– Конечно, милая.

На внутренней стороне на крышке было изображено сражение: всадники и пешие сошлись в яростной схватке. Судя по обмундированию и вооружению, битва происходила давно.

– Кунерсдорфское сражение, – сказала Харитонова, – самое известное сражение Семилетней войны. Тысяча семьсот пятьдесят девятый год.

Заметив растерянный взгляд девушки, улыбнулась.

– Да, Оксана, в школе вы этого не проходили. Русская армия совместно с австрийскими войсками разгромила непобедимую прусскую армию. Я и сама не знала, пока в исторические справочники не заглянула.

Интерес к изделию Харитоновой был явно приятен.

– Наверное, это очень редкая и старая шкатулка? – поддержал разговор Андрей.

– Это не шкатулка, Андрей Леонидович, это табакерка. Раньше принято было табак нюхать, его в табакерках хранили.

– Когда же она изготовлена? В прошлом веке?

– В позапрошлом – тысяча семьсот шестидесятый год, следующий после победы под Кунерсдорфом. Сделана по заказу Елизаветы Первой на Императорском фарфоровом заводе – теперь это Ленинградский фарфоровый завод – знаменитым мастером Виноградовым. Он вскоре после изготовления скончался.

– Надо же, – Андрей покачал головой, – двести с лишним лет, а выглядит как новая.

– Хороший фарфор, если за ним правильно ухаживать, практически не стареет.

– Интересно, сколько она может стоить?

– Был такой замечательный русский историк Николай Кареев, так вот он писал, что истинная ценность вещи определяется не только её стоимостью, но и теми тайнами, которые она хранит. Племянник предлагал пятьдесят тысяч, приводил какого-то немца – покупателя. Я их на порог не пустила. Ко мне, блокаднице, немца привести! А табакерка эта для меня не просто дорогая безделушка. Она принадлежала супруге последнего российского императора Николая Второго. Императрица подарила табакерку своей фрейлине Анне Демидовой. А Демидова подарила табакерку моей матери, состоявшей у неё в услужении.

– Ой, – спохватилась Оксана, – вам же надо делать инъекцию, а мы задерживаем.

Харитонова махнула рукой:

– Подождёт мой диабет, ему не привыкать. Представляете, мама получила табакерку в подарок шестнадцатого июля восемнадцатого года в доме инженера Ипатьева. Вы же из Свердловска – он тогда назывался Екатеринбург. Знаете, что произошло той ночью?

– У нас об этом предпочитают умалчивать, – вздохнул Андрей.

– Той ночью царскую семью и всех, кто с ними был, расстреляли. Если бы Демидова не отослала мою мать с табакеркой домой, не было бы сейчас ни меня, ни табакерки! Кстати, Анной меня в честь Демидовой назвали. Как я могу табакерку продать?

Напольные часы в гостиной пробили девять раз.

– Ну вот, – сказала Анна Авксентьевна, – мой будильник напоминает. Теперь уже точно пора инъекцию делать. Оксана, жду вас в среду. Приходите часам к четырём, поработаем. И вы, Андрей Леонидович, приходите. Я сделаю рулетики с маком, без сахара, но очень вкусные, обязательно приходите.

Глава 2

1744 год, Санкт-Петербург

«Божией милостию Мы, Елисавета Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Сибирская, Государыня Псковская и Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Карельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных, Государыня и Великая Княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская и всея Северныя страны Повелительница и Государыня Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследная Государыня и Обладательница, объявляем сей Высочайший Указ Нашему верному слуге Дмитрию Виноградову^[9].

Ввиду заслуг твоих перед Отечеством и Императорским Двором, коим ты служил верно и усердно, сим Указом назначаем тебя Управляющим Невской Порцелиновой Мануфактуры^[10], дабы продолжал ты труд твой над совершенствованием мастерства производства фарфора, коего славою украшается Держава Российская. Да будет тебе вверено управление всеми делами Мануфактуры, от начала до конца, дабы искусство сие росло и процветало, на радость Нам и всему народу Нашему.

Именем Нашим повелеваю тебе служить верно и преданно, сохраняя честь и достоинство столь высокого звания, коим ныне удостоил тебя Господь и Мы, Императрица Всероссийская.

Дано в Санкт-Петербурге, лета Господня

одна тысяча семьсот сорок четвертого,

месяца июня дня двадцатого.

Елисавета».

В просторном, богато обставленном кабинете собрался весь небольшой технический и хозяйственный персонал мануфактуры: мастер-модельщик, художник, обжигатель, кладовщик, учётчик. Хозяина кабинета, управляющего мануфактурой Христофора Гунгера не было его вчера вместе с помощником увезли на допрос в Петропавловскую крепость. За необъятным столом красного дерева, инкрустированного золотом, перламутром и черепаховым панцирем, грозно восседал генерал-майор Шубин Алексей Яковлевич^[11] в полной парадной форме, с орденом Святого Александра Невского на шее. Суровое, обезображенное шрамами лицо бывшего красавца, гвардейского поручика, фаворита и любовника принцессы Елизаветы побагровело от ярости. За спиной генерала стоял Дмитрий Виноградов, молодой учёный-химик, прибывший вместе с Шубиным в составе особой комиссии, коей было поручено разобраться, почему производимый здесь фарфор утончённостью и белизной весьма уступает не только китайскому, но даже немецкому и английскому фарфору. Выводы комиссии были неутешительны и потребовали визита агентов тайной канцелярии^[12]. Вызванные в начальственный кабинет робко топтались у порога, боясь поднять глаза. Алексей Шубин известен был крутым нравом. Допросы, оставившие неизгладимые следы на его лице, и десять лет камчаткой ссылки во время правления Анны Леопольдовны не сделали характер Шубина мягче. Тем более что после возвращения из ссылки, после вступления на престол Елизаветы Петровны бывший поручик обнаружил, что место в опочивальне императрицы занято более счастливым соперником. И даже пожалованные за невинное претерпение генеральский чин, орден и вотчина в Макарьевском уезде Нижегородской губернии не принесли утешения.

Генерал обвёл работников тяжелым взглядом.

– Воры… Хабарники… Казнокрады! – бросал он обвинения, всё более распаляясь. – Шпицрутенов^[13] отведать возжелали?! На галерах в кандалах послужить?!

Он вскочил, выхватил саблю.

– Да я вас самолично…

Несчастные упали на колени, истово крестились, клялись и божились, что ни в чём не виноваты.

– Постойте, ваше превосходительство!

Виноградов заступил дорогу генералу, предотвращая смертоубийство.

– Может, они и впрямь не виноваты. Вы их порубаете, а мне с кем производство налаживать?

Шубин, ворча, вложил саблю в ножны. Виноградов сделал знак работникам, и те, толкаясь, выскочили за дверь. Генерал вернулся за стол, Виноградов положил перед ним исписанный аккуратным почерком лист.

– Что это?

– Список потребного для производства фарфора, ваше превосходительство, чтобы был не хуже китайского и лучше немецкого.

– А лучше китайского сможешь?

Виноградов пожал плечами.

– Много будет зависеть от качества глины. Я приложу старания.

– Да уж, постарайся. Не то сам знаешь…

Глава 3

1982 год, Ленинград

Дверь открыл полный мужчина тридцати с небольшим лет, в массивных роговых очках, с рано появившейся залысиной. По щекастому лицу катился пот, на рубашке в области подмышек проступили тёмные пятна, хотя в доме было прохладно: отопление уже отключили.

– Вы кто? – неприветливо спросил мужчина.

Андрей представился.

– Что вам надо?

– Анна Авксентьевна нас пригласила на чай, – вмешалась Оксана. – Вот, мы принесли.

Она продемонстрировала красиво упакованную коробку с тортом.

– Тёте нельзя сладкое, у неё диабет.

– Мы знаем, это из диетического магазина, без сахара.

– Тёте плохо, приходите в другой раз.

Мужчина попытался закрыть дверь, но Андрей подставил ногу.

– Что с Анной Авксентьевной? – требовательно спросил он.

– Не знаю, она без сознания. Я вызвал скорую.

– Я врач скорой помощи, и моя жена тоже врач, мы посмотрим.

Андрей отодвинул мужчину и зашёл в прихожую. Он уже понял, что перед ним тот самый племянник-стоматолог, которого профессор Харитонова называла жуликом.

– Вы как здесь оказались? – спросил Сергеев, перехватывая инициативу.

– Я племянник Харитоновой. Тётя попросила принести колбасу-сервелат и растворимый кофе – она его вёдрами пьёт. Купил по знакомству, у меня пациент – директор гастронома. – Племянник говорил как будто оправдываясь, хотя никто ни в чём его не обвинял.

Все трое прошли в гостиную. Харитонова лежала на диване, укрытая пледом, прерывисто дышала. Она была без сознания. В квартире стоял ощутимый запах гари.

– Что-то горело? – Андрей посмотрел на племянника.

– У тёти духовка была включена, чуть пожар не устроила.

– Рассказывайте, что случилось. По порядку.

– Я пришёл часа полтора назад, тётя сказала, что неважно себя чувствует, болит голова. Мы посидели здесь в гостиной, поговорили о том о сём, потом тётя ушла на кухню делать инъекцию инсулина. Она сама делает.

– Мы знаем, дальше, – поторопил Андрей.

– Минут через пятнадцать после инъекции тёте стало совсем плохо, она побледнела и потеряла сознание. Наверное, перепутала дозировку, мало ввела инсулина, сахар в крови повысился. Похоже на диабетическую кому.

Андрей быстро осмотрел Харитонову. Влажные кожные покровы, повышенный тонус мышц, низкое артериальное давление. Запаха ацетона изо рта нет.

– Наоборот, – сказал он. – Это гипогликемическое состояние, передозировка инсулина.

– Я так и знал, так и знал! – запричитал племянник. – Перепутала дозировку! Говорил ей, давайте укол сделаю. Я врач-стоматолог. Она ни в какую. Только сама!

Раздался звонок в дверь, прибыла бригада скорой помощи. Молоденький врач был рад присутствию в квартире опытного коллеги, согласился с диагнозом, ввёл внутривенно глюкозу и сказал, что забирает пациентку в больницу.

– Вот и хорошо, – обрадовался племянник, – а я пойду, мне надо срочно на работу, и так уже опоздал!

Он подхватил толстый портфель и почти бегом бросился к выходу.

– Стойте! – крикнул вдогонку Андрей. – Как мы дверь закроем?

– Захлопните, замок автоматический. Я могу идти?

– Нет, сначала скажите вашу фамилию, имя, отчество и место работы. Такой порядок, – строго сказал Сергеев, пресекая возражения.

– Да, так положено, – подтвердил врач скорой. – Я должен записать в карте, кто вызвал бригаду.