Тимур Максютов. БАБУШКА В ОКОШКЕ

– Пожалуйста, сообщите цель вашего визита.

Вот это голос! До кишок пробирает и ниже. С хрипотцой, обещающий. Ведь знаю, что робот, а всё равно – потряхивает. Полгода просушки – это вам не жук чихнул.

Хотя джунгли Мегеры сухим местечком не назовёшь.

– Повторяю: сообщите цель визита и состав пассажиров.

Верзила хмыкает, гладит приклад своей трёхствольной дуры и бормочет:

– Кэп, ты чего завис? Скажи ей, что экскурсия школьников.

– Или монашек, – подхватывает Полоз, – таких, бледненьких. В белых шляпах и чёрных рясах, а под рясами…

Он давно расстегнул ремни и елозит на ложементе. У Полоза в заднице не шило, а пехотный штык-нож: он на пять минут покоя не способен, из-за чего сам вляпывается и других подводит.

– Заткнитесь оба, – шикаю я, прикрыв рукой микрофон.

Хлопаю Умника по плечу: тот кивает и танцует джигу на клавиатуре. Руки у него обычные, человеческие (я не люблю мутантов, ибо расист); но сейчас кажется, что у него то ли по паре лишних суставов в каждом пальце, то ли вообще суставов нет.

– Есть, – шепчет Умник и отправляет поддельный код красотке с умопомрачительным голосом.

– Добро пожаловать на независимую планету Мидас. Ваш причал номер тринадцать.

– Благодарю.

Вырубаю микрофон. Полоз протестует:

– Кэп, куда спешить? Возьми у неё телефончик. И передай, что её ждёт чудесный вечер в компании героя космических битв, плавно перетекающий в незабываемую ночь с ним же.

– Штекер у тебя коротковат для её разъёма, – натужно острит Верзила.

– Молчи уж, гуру мастурбации, не то я стащу у Умника пару вирусов и запущу тебе в комп. Останешься без своих подружек.

Бугай багровеет. Кулаки у него работают быстрее мозгов: он выбрасывает свою кувалду, но Полоз играючи подныривает под руку и приставляет палец к толстенной шее.

– Пиф-паф! Ты убит, тормоз.

Верзила сейчас лопнет от хлынувшей в лицо крови: такие вещи нельзя произносить даже в шутку. Сипит:

– Ну, ты…

– Ну, ты, трепло, – даю подзатыльник говоруну, – завали хлебало, мамина печень, пока я тебе его не заклепал.

Верзила медленно заводится, но ещё медленнее остывает:

– Кэп, дай, я этой змеюке лапки поотрываю.

– Придурок, у змей не бывает лап, только крылышки, – хихикает Полоз.

У обоих в головах давно перепутались останки школьной биологии с практической криптозоологией.

– Брейк. Или по трое суток карцера каждому.

* * *

Из Умника хреновый шкипер. Промахивается, и рог причального ограничителя жутко скрипит по корабельной броне.

– Куда! – орёт Полоз. – Раздолбаешь корыто, дай лучше мне.

Пытается протолкаться к штурвалу, но мы не пускаем:

– Только не змеюка!

– Не дай бог!

– Сядь, не отсвечивай.

Полоз слишком суетлив для управления кораблём; Верзила – наоборот: пока сообразит – проскочит все шлюзы и планетную систему заодно.

– Сида сильно не хватает, – произносит кто-то.

Тем самым нарушая неписанное правило: погибших не вспоминать. Пилот Сид остался гнить на Мегере, щетинистые черви давно высосали разорванный прямым попаданием бронескафандр.

– Надо было заплатить за автолоцмана.

– Чем платить? – взрываюсь я. – Сами знаете: касса пуста. Если не выгорит здесь, я не знаю, на какие шишы будем заправляться.

– Внимание, – звучит голос механической соблазнительницы, – вами повреждено оборудование порта. Штраф – десять монет.

– Сэкономили, – стонет Верзила, – лоцман обошёлся бы вдвое дешевле.

– Вчетверо, – язвит Полоз, – у нас ещё минимум одна попытка доломать причал.

Я выдираю Умника из пилотного кресла. Сажусь, щупаю джойстики. Холодная злость – лучший помощник при маневрировании.

– Ну ты даёшь, кэп, – восхищается Полоз, – но всё-таки поищи пилота на Мидасе. Тут, говорят, полно марсиан, а среди них попадаются неплохие шкиперы.

– Нет. Ещё худяка мне в экипаже не хватало.

Да, я расист, работаю только с гуманоидами. Я вылетел из Имперского Флота за свои взгляды.

Полоз морщится, но молчит. Он у нас – известный либерал, даже с цефеянской медузой трахался. Лечился потом от водяницы полгода.

– Возьми, кэп.

Умник протягивает мне линзы и таблетку.

– Зачем? Мидас – независимая планета, отсюда выдачи нет.

– Тут полно стукачей. Сомневаюсь, что планета будет скандалить с имперской полицией из-за какого-то наёмника. И «птичку» сними.

Умник сдирает с моего плеча эмблему: золотой лебедь, раскинувший крылья из звёздной плазмы.

Да, мы – наёмники, «дикие лебеди». Мы запрещены в Империи, законы планет предусматривают за наше ремесло всякое: от подвешивания за шею до полной дезинтеграции. Звучит по-разному, финал один.

Козлы с Мегеры этим и воспользовались: когда мы свергли дикого царька джунглей и приволокли хрустальный ящик с чертежами Странников, заказчики не расплатились. Просто вызвали карабинеров, и к обширному, как Млечный Путь, списку моих преступлений добавились расстрел взвода имперцев и угон корабля.

Вздыхаю. Вставляю линзы. Проглатываю таблетку: колотить начинает сразу, руки непроизвольно дёргаются, ноги дрожат.

Верзила растопыривает пятерню и перезвёздывает меня на дорожку.

– Удачи, кэп.

Я не отвечаю, боясь разжать зубы: челюсть ходит ходуном, так недолго и язык отхватить.

* * *

Терпеть не могу андроидов. Да, я расист; кажется, я это уже говорил? Но ничего не поделаешь, терплю.

– Стандартная процедура идентификации, – говорит андроид и пихает в лицо сканнер радужки.

Тычет иглой, берёт генетический материал. Таблетка Умника делает своё дело, андроид-таможенник произносит:

– Эсмеральда Жудь, гоминид, сто двадцать пять лет. Неоплаченных штрафов и судебных запросов не имеется. Добро пожаловать на Мидас, мэм.

– М-м-м, – мычу я, не разжимая зубов.

Ну, Умник, отгребёшь у меня. Хоть бы предупредил, что я – пожилая матрона. Всё-таки у гиков чувство юмора своеобразное.

Андроид включает функцию «доброжелательная улыбка, версия три», и зовёт следующего.

Меня перестаёт колотить, клетки приходят в норму. Если кому-то вздумается повторить анализ, я окажусь Максом Шадриным, тридцати стандартных лет от роду. Землянином.

Да! Не надо пучить глаза. Мы до сих пор существуем, чтобы там не врали в имперских новостях.

Шагаю через шлюз. Вот она, Миля.

* * *

Поёжился. Без боевого скафандра и оружия – как голый под прожектором. А света хватает.

Пространство Империи уже кончилось, территория Мидаса ещё не началась. Зона «дата фри»: здесь нет вездесущих цифровых сканнеров, видеокамер, записи разговоров. Шпионы тысяч миров в чёрных очках, подняв воротники, сидят в забегаловках за кружкой пива и строят вселенские заговоры. Воротилы подпольного бизнеса здесь назначают тайные встречи, а заказчик недаром построил дворец на границе Мили и Мидаса.

Тут нет полиции – только санитары, утилизирующие трупы переборщивших с развлечениями. Благо что разнообразных наслаждений хватает.

Миля обрушилась на меня, оскорбив все пять чувств. Сияло, грохотало, вспарывало ноздри убийственными ароматами, щипало язык непонятными привкусами и теребило кожу.

Рестораны, казино, театры и бордели на любую расу и кошелёк. Самое то для астронавта, вернувшегося из долгого рейса. Но, во-первых, общак пуст, а, во-вторых, впереди – важная встреча. Вот получу деньги – можно будет оторваться. Шёл, не привлекая внимания, шарахаясь от воплей уличных рэперов, летающих музыкальных автоматов и хватающих за ноги пауков-флейтистов. На то, чтобы пройти Милю до конца и не опоздать, у меня три часа.

Пьяная вдрызг меркурианка вывалилась из двери тату-салона. Увидела меня, растопырила голубые суставчатые конечности:

– О, земляшка! Симпатичный какой. Пойдём, предадимся блуду.

Не ожидал совершенно. Отпрыгнул к стене; но стерва выбросила двухметровый язык, обхватила горячей мокрой петлёй горло, подтянула.

– Бодренький! Ты и в постели такой же, красавчик?

Я не бью женщин. Вот такой я консерватор, а ещё расист и гомофоб. Все эти три установки сражались между собой в моей несчастной голове: с одной стороны, не мужчина же – но, с другой, инопланетная тварь, вот как тут выберешь?

Меркурианка уже проникла языком в мои штаны, но я оттолкнул курву, да так, что она шмякнулась о витрину тату-салона; хрустнул дешёвый пластик, посыпалась крошка; свежая татуировка бабочки сорвалась с пышной груди и, испуганная, исчезла в дымном мареве Мили.

Я бежал, перепрыгивая через коротышек с Титана и подныривая под брюхами многоногих непойми-кого; разбрызгивая лужи, воняющие прокисшим портвейном, сквозь туман с ароматом каннабиса.

Влетел в какой-то закуток: спокойный полусвет без идиотских вспышек стробоскопа и человеческая музыка. Мамина печень, блюз! Древний мастер Бонамасса. Снял шлем, бросил на стойку.

– Пива. Традиционного, никакого жидкого азота.

Кружка классическая, без трубочек и вентиляторов. Я едва не прослезился. Даже тот факт, что существо за стойкой поблескивало полудюжиной глаз и трещало крыльями, не испортил мне настроения.

– Добро пожаловать, – сказало существо, – не желает ли звёздный путешественник насладиться утехами плотской любви?

Тьфу ты. Весь кайф обломал.

– Я не фанат перепихона с медузами и стрекозами-переростками, уж извини.

– Понимаю, – затрещало крыльями существо, – боязнь нового, древние предрассудки. У партнёрши должно быть только четыре конечности и дислокация вагины в традиционном месте. Редкость, конечно, но вам повезло: буквально пятнадцать минут назад…

– Вам завезли партию человекообразных секс-роботов, – подхватил я, – спасибо, приятель. Но с микроволновками и пылесосами я тоже не трахаюсь, да и денег только на кружку пива.

– Тут не бордель, а дом свиданий. Непрофессионалы разных рас ищут здесь секс без обязательств; четверть часа назад меня посетила самка вашего вида с такими же консервативными взглядами: только с человеком, причём земного типа. Странная самка, да. Я ей прямо сказал, что вероятность близится к нулю, и тут появляетесь вы. Удивительно, правда?

– Значит, страшная или дура. Я не только консерватор, но и немного поэт с чувством вкуса…

– Любопытно, – прозвучало за спиной, – прочтёшь что-нибудь?

Я обернулся.

Она была именно такого роста, какого надо. С чёрными волосами и зелёными глазами.

И без всякого генетического анализа ясно: женщина Земли.

Планеты, которой нет.

* * *

 
Но время есть.
Возьми мою ладонь,
я покажу, что звёзды – не огарки,
Тобою очарованные кварки
станцуют нам задумчивый бостон.
Пока живу – люблю, отвергнув тлен.
Пока люблю – дарю Вселенной шансы;
галактики кружат в игривом танце,
подолы задирая до колен…
 

– Красиво. Ты и вправду поэт.

Нежные лепестки её пальцев скользят, словно исследуют незнакомый материк.

– А ты помнишь небо?

– Да. И траву. И птиц.

– Счастливчик, – лёгкий, как весенний ветер, вздох, – а я – нет. Совсем маленькой была. Но вот воздух…

Да!

Я дышал всякими смесями и суррогатами: теми, что закачивают в баллоны скафандров, и теми, что наполняют корпуса кораблей. Я даже побывал в Музее Миров Империи; но трава там была из адаптированного пластика, пластмассовые птички пели на пластмассовых ветвях, и воздух такой же искусственный. Хотя состав газов выдержан до сотых долей промилле, не было главного – Запаха Земли.

Наверное, потому что его не существует нигде, кроме моей памяти. И, оказывается, её памяти – тоже.

– Счастливчик.

– Да. У меня есть воспоминания. И даже есть Мечта.

Тут я прикусил язык. Рано. Может, потом. Спросил:

– Как тебя зовут?

– Зачем? Мы больше никогда не встретимся.

– Ну почему же?

Я, солдафон, «равнодушный убийца» и «продажный берсерк», замер дольше, чем на секунду. И повторил:

– Почему же? Знаешь, я давно живу, многое видел. Но такое у меня – впервые. Ты – удивительная.

Смешок в темноте.

– Ты – лучшее, что было со мной, – сказал я.

Влажный поцелуй. Вздох.

– Нет. У меня слишком странная жизнь, я ничего не могу обещать тебе. Я и себе-то ничего не могу обещать.

– Подожди! Давай обсудим.

– Я в душ. Вернусь, и обсудим.

Я слушал, как она шлёпает босиком, как шуршит одеждой. Как льётся вода, омывая её кожу – нежную, гладкую. Горячую.

А потом хлопнула входная дверь.

Она ушла.

Не оставив ни надежды, ни имени.

* * *

– Вы опоздали на четыре минуты.

– Бывает.

– Господин Спрутс передаёт вам своё неудовольствие.

В другой раз я бы сказал, в какое именно отверстие он должен засунуть своё неудовольствие. Но сейчас я любил весь мир, в том числе этого нескладного секретаря, составленного из хромированных трубочек и стекла.

Я даже Спрутса сейчас любил. Триллионера, торговца рабами и наркотиками, наживающегося на всех способах убийств и саморазрушений.

И дело было совсем не в полумиллионе монет. Ещё пара таких предложений, и можно будет завязывать с наёмничеством. Тогда хватит на Мечту. Да, дело было не в нулях, а в жарком дыхании и протяжном стоне, которые до сих пор бродили в моей голове и заставляли глупо улыбаться.

– Извини, приятель. Эта ваша Миля… Задержался немного.

– Ваш конкурент тоже шёл через Милю, но не опоздал.

– Ладно.

– Сдайте оружие.

– Я пустой.

Секретарь распахнул дверь:

– Господин Спрутс ждёт вас.

Тусклый фиолетовый свет. Запах плесени и сырость. Не сразу разглядел мерцающую алмазную ванну, из который на миг выглянули выпуклые глаза. Головорукий забулькал:

– Я рассмотрел кандидатуры лучших наёмников Галактики и остановился на двух. Первый – Макс Шадрин, без гражданства, гоминид.

Вспыхнул прожектор и осветил меня: я продолжал глупо улыбаться, но этого никто не видел – шлем скрывал лицо.

– Второй – Диан, система Дракона, раса не определена.

Я вздрогнул, упал на колено и начал хлопать себя по пустой кобуре. Мамина печень!

В двадцати метрах от меня чёртов рогач яростно дёргал клапан разгрузки, тоже ища оружие – и не находя.

Я отпрыгнул в сторону, чтобы уйти с линии огня, но только ударился о стакан силового поля. Спрутс застраховался от того, что участники перебьют друг друга до начала вечеринки.

– Пустите меня! – ревел трёхметровый урод, бросаясь на прозрачную стенку. – Я вырву ему кишки.

– Не лопни, пресмыкающееся. Ещё неизвестно, кто кому ливер выпустит.

Спрутс захихикал:

– О, я правильно выбрал соперников. По крайней мере, состязание будет бескомпромиссным.

– К чёрту состязание! Выключите поле, я сожру его требуху.

Как его прихватило, болезного. Ну да, я поступил непорядочно: подрезал контейнер с плутонием, который Диан отбил у имперских геологов. А нефиг зевать!

– Я половину экипажа потерял! Какие были ребята! А этот утырок увёл хабар без единого выстрела!

– Лошара ты, а не дракон, – парировал я, – кто же тащит ценный товар на буксире?

– Отдайте мне Макса! Я его два года ищу по всей Галактике.

– Я вам не передача гипервидения «Ищу тебя», – резонно заметил Спрутс, – после состязания хоть жрите друг друга, хоть в дёсны целуйтесь.

Целоваться с рогачом! Меня аж передёрнуло.

– Сообщите условия, – буркнул чужак. Торчащие во все стороны отростки топорщились на его скафандре, делая похожим на взбесившегося дикобраза.

– Я эстет и философ, – забулькал Спрутс, – ценю прекрасное, изучаю психологию низших рас. Ещё люблю игры. В моём дворце есть бесценная коллекция поющих жемчужин из метановых морей Юпитера, и библиотека, которой позавидует университет Империи.

К чему это он?

– Но жизнь моя скучна. Трудно найти новое развлечение. Поэтому вы сыграете в необычную игру.

– Лишь бы не в ящик, – не удержался я.

– Как повезёт. Итак, вы сыграете в игру, и кто победит – тот и получит награду. Если, конечно, кто-нибудь уцелеет до финального раунда.

– В каком смысле – «уцелеет»? – опередил с вопросом рогач.

– Состязание серьёзное, без дураков. Оружие боевое. Если кого-то из участников пристрелят, то это его проблемы. Но зато и приз достойный: пять миллионов монет.

Ого! Это в десять раз больше обещанного. И на Мечту хватит. Но я всё равно проворчал:

– Думал, будет привычная работа: свергнуть какого-нибудь короля или угнать танкер со столетним коньяком. А не бирюльки.

– Если окурок не хочет участвовать, то сразу отдайте деньги мне, – сипит рогач.

Вот уж хрен в грызло!

– Что за игра? – спрашиваю я.

– «Городки». Древняя игра твоих предков, Макс.

Диан проявляет неожиданную осведомлённость:

– Знаю! Надо называть планеты и поселения по очереди.

– Это «города», а тут «городки», – поясняет Спрутс, – уничтожение условных фигур методом бросания палок.

– Палки кидать – это другой вид спорта, – не удерживаюсь я.

Странно, но рогач хихикает. Спрутс, разумеется, не понимает.

– В моём варианте игры не обрезки дерева, а оружие разных типов. Я арендовал полигон местной гвардии, всё будет происходить там. В настоящей игре пятнадцать этапов, но вам хватит и трёх. Последняя точка – холм, на вершине ящик с монетами. Кто первый дойдёт, того и бабки. Стрелять друг по другу вам не возбраняется, но вряд ли у вас будет время на такие глупости, детки.

– Добро, – сипит рогач.

– Согласен, – говорю я.

И проваливаюсь в какую-то трубу.

* * *

Плюхаюсь в болото – только брызги в стороны. Испуганная цитрусовая лягушка надувается до размеров космокатера и лопается, забрызгав меня лимонными ошмётками. Пытаюсь встать – и тут же начинаю тонуть. Вонючая жижа заливает блистер шлема, сдув не справляется, ничего не вижу. Над головой бухает что-то горячее, даже сквозь грязь ослепляет вспышка, меня вдавливает в трясину. Что за ботва?!

Я ползу наощупь, выдирая ноги из проваливающегося ила. Сдираю шлем, отбрасываю – и вижу островок. Туда!

Вновь распухает оранжевый шар.

– Бамм!

Меня обстреливают, мамина печень. Шрапнель выбивает густые фонтаны из ряски.

– Первая фигура! – грохочет из выси голос Спрутса. – Для Макса – «пушка», для Диана – «стрелка». Ищите своё оружие. Удачи, ребятки.

Хохот переходит в бульканье.

Выкарабкиваюсь на островок. Лежу, пытаюсь отдышаться. Оглядываюсь и вижу зелёный ящик. Надеюсь, там самонаводящаяся ракета килотонн на двадцать.

– Бамм!

Похоже, меня взяли в вилку, и следующий разрыв снесёт мне башку. Метко бьют, зараза. А, вот в чём дело: над болотом жужжит небольшой коптер. Оттуда высматривают, гады, и корректируют огонь. Открываю ящик. Вытаскиваю содержимое, пялюсь. Трясу кулаком в небо:

– Спрутс, чтобы ты собственной икрой подавился!

Громовое бульканье мне ответом.