Соня вывела за руку из кухни смущенно улыбавшегося Петроса, которого встретили бурной овацией.

– Волшебник, волшебник, браво! – кричали француженки, хлопая в ладоши.

Неловко поклонившись, польщенный повар снова ушел на кухню – впереди гостей еще ждал десерт. За столом наступило время разговоров.

– Этот повар – действительно художник в своем деле, как вы совершенно верно подметили, дорогой хозяин, – кивая в подтверждение своих слов, заявил упитанный арт-дилер герр Крамер. – Поверьте старому галеристу, господа: в художниках я знаю толк! Таких природных ярких красок, как на этом щедром столе, я не видел в картинах современных художников уже много лет! Как бы их картины продавались, будь они столь же сочны и реалистичны!

– Но в полотнах импрессионистов конца девятнадцатого века такие цвета, безусловно, присутствуют! – произнес Гастон Леблан. – Не так ли, месье галерист?

– Можете звать меня Вольфганг, молодой человек, – добродушно кивнул арт-дилер со стажем. – Вы правы, безусловно! Поэтому я здесь!

– Ох уж мне эти галеристы, – едко произнес раскрасневшийся от вина Джесси Куилл. – Столько каши заварили, что вовек не расхлебать! Ни в одной афере с полотнами не обходится без вашего брата! Поверьте старому детективу!

– Возможно, – легко согласился герр Крамер. – Не буду спорить, дорогой мой! Вам виднее! Но похищают полотна, все-таки, не галеристы! Их крадут виртуозы, профессионалы, возможно, даже романтики! Недаром кто-то из великих сказал, что преступник – это художник, творец! Детектив – всего лишь критик!

– Кто это такое мог сказать? – подозрительно покосился на швейцарца американец. – Никакие они не романтики! А настоящие сукины дети!

– Гилберт Честертон, – негромко произнес Джеймс Бэрроу.

– Простите? – повернулся к нему американец, не расслышав.

– Это слова английского писателя, мастера детективного жанра, – объяснил громче и для всех английский археолог. – Гилберта Кита Честертона. Он очень популярен у нас на острове. Похоже, у нас возник спор? Это прекрасно! Что может быть лучше старого доброго пари! Может быть, каждый из вас, господа, приведет аргументы в свою пользу, а мы честно – большинством голосов – определим, кто из вас прав!

– Прекрасная идея! – поддержал Манн. – Рад буду услышать от вас, джентльмены, несколько завораживающих историй о кражах из картинных галерей. По ряду причин, эта тема меня тоже занимает последние несколько дней. Время до десерта позволяет, и мы вполне можем поговорить о громких кражах в мире искусства. Я за пари!

– Мы тоже! – захлопали в ладоши Моник и Джульетта.

– Отличная мысль! – поддержал Смолев. – Что ж, господа, кто начнет?

Швейцарский адвокат Жан-Пьер Клермон кивком головы присоединился к мнению присутствующих. Профессор-искусствовед Спиро Фасулаки с мягкой улыбкой глядел на спорщиков и с интересом ждал продолжения.

– Ну, что ж, – покачал головой головой Вольфганг Крамер. – Раз я начал этот разговор, то мне первому и карты в руки. Я расскажу вам историю, которая случилась ровно сто лет назад! Да, дорогие мои, именно сто лет, не больше и не меньше! Почему такую давнюю, спросите вы, ведь музейные кражи совершаются каждый день? Каждый год только в Европе из музеев и художественных галерей пропадает полотен на сумму почти в десять миллиардов долларов! Все дело в картине, о которой идет речь! Это великая картина гениального мастера, пропавшая из самого знаменитого музея Европы! Кто угадал?

– Очевидно, – впервые подал голос греческий искусствовед, – речь идет о похищении из Лувра в тысяча девятьсот одиннадцатом году картины «Мона Лиза» кисти великого Леонардо?

– Блестяще! – воскликнул герр Крамер и поклонился в сторону грека. – Да, друзья, только представьте себе начало двадцатого века: вся Европа стоит на пороге мировой войны, политическая напряженность, экономическая нестабильность. И тут в один прекрасный августовский день, а именно, если быть точным, двадцать первого августа тысяча девятьсот одиннадцатого года в Лувр, по предварительной договоренности, приезжает живописец, чтобы написать копию картины великого флорентийца. С мольбертом и кистями он проходит в «Красный» салон, где висела картина. И что же он видит?

– Что же он видит? – эхом повторила одна из француженок, Моник Бошан, от удивления широко открыв глаза.

– Он видит пустую стену! Разумеется, он тотчас же начал расспрашивать у служителей, где картина. Но одни говорили, что она, скорее всего, у фотографов, другие – у реставраторов, третьи просто пожимали плечами и разводили руками. Художник начал волноваться, время шло, а картина все так и не появлялась. Прошло еще два часа – терпение у живописца лопнуло, и он начал скандалить. Тогда лишь служители пошли поторопить фотографов. Но очень быстро выяснилось, что ни у фотографов, ни у реставраторов картины нет! И только тут до охранников дошло, что шедевр Да Винчи был попросту украден!

– Мон Дье! – пролепетала молодая художница Мари Леблан. – Какой позор!

– О, да! – согласился с ней рассказчик. – Случился сумасшедший скандал! Директор Лувра месье Омоль, который буквально накануне хвалился, что выкрасть «Мону Лизу» так же непросто, как похитить Нотрдам, – вылетел со своей должности с треском! В нервной и напряженной атмосфере тогдашней европейской политики кража шедевра Леонардо была воспринята французами как национальное оскорбление!

– Могу себе представить, – хмыкнул адвокат Клермон.

– Все валили друг на друга: французы – на кайзера Вильгельма и его шпионов, которым он-де приказал унизить таким образом национальное достоинство Франции; немецкие газеты обвиняли во всем французское правительство, мол, они сами украли у себя картину, чтобы развязать войну! На кого только ни думали: на анархистов, на художников-авангардистов во главе с Пабло Пикассо, арестовали даже поэта Гийома Апполинера – российского подданого, кстати сказать, – это был единственный арест во всем деле, но так же скоро и выпустили. Подозревали и американского эксцентричного миллионера Моргана, который якобы мог похитить картину для своей коллекции! В газетах началась полная истерия, все совершенно потеряли голову!

– Ну естественно, – пробурчал Джесси Куилл. – Куда же без американцев! Всем мы жить мешаем!

– Что же было дальше? – спросила Тереза Манн с неподдельным интересом. – Картину нашли?

– Не так все быстро, дорогая мадам, – покачал головой продавец картин. – Были опрошены сотни людей. Французская полиция не спала ночами! Ее подгоняла пресса, которая развернула безумную шумиху. Скандал стоял такой, что лишь трагедия с «Титаником» ненадолго его приглушила. И однажды самый настоящий след преступника обнаружил Альфонс Бертильон, – вы наверняка о таком знаете!

– Это создатель первой в мире системы опознания преступников по сочетанию размеров пяти частей тела, – улыбнувшись, кивнул Виктор Манн. – Она была неплохо задумана, но на практике оказалась не слишком эффективной. Преступники отчего-то не приходили заранее в полицейское управление, чтобы позволить полицейским снять с себя контрольные замеры.

Американский детектив и швейцарский адвокат презрительно фыркнули. Искусствовед покачал головой и улыбнулся. Стефания весело рассмеялась.

– Да, да, – засмеялся и герр Крамер, – так вот, именно месье Бертильон и обнаружил на раме от картины, которую нашли где-то по дороге на чердак, четкий отпечаток пальца! Но поскольку дактилоскопия, которая тогда только зарождалась, была прямой конкуренткой его системе «бертильонажа», французский полицейский попросту проигнорировал свою находку!

– Какой осел! – покачал головой адвокат Клермон, наливая себе еще вина из кувшина, и поинтересовался: – Что было дальше?

– Через два с лишним года, в декабре девятьсот тринадцатого, на моего коллегу, флорентийского антиквара и галериста, вышел некто, представившийся Леонардом, и предложил вернуть Италии шедевр, который, якобы был у нее похищен Наполеоном.

– Позвольте, позвольте! При чем здесь Наполеон, когда Франция выкупила «Мону Лизу» за триста лет до рождения Бонапарта? – возмутился искусствовед Фасулаки, впервые выпрямившись во весь рост. Даже сидя, он оказался выше всех присутствующих.

– Именно, дорогой профессор, именно! – согласился галерист. – Видимо, этот некто был не слишком образован, но, возможно, действовал из благородных побуждений. Когда «Леонард» привез картину в сумке с потайным дном, пряча ее под ворохом грязной одежды, и показал ее антиквару у себя в гостинице, – тот был потрясен! Это была «Мона Лиза» великого гения Ренессанса! И, надо сказать, к чести галеристов, – он посмотрел с легким укором на американского сыщика, – мой коллега не стал скупщиком краденого. Он немедленно обратился в полицию, и «Леонарда» задержали. Похититель оказался итальянцем Винченцо Перуджо, плотником, который несколько лет работал в Лувре и в свое время даже изготовил раму для этой картины. В выходной день он пришел в Лувр, охранники его пропустили как штатного плотника. Винченцо попросту снял картину со стены и вынес на чердак, по дороге избавившись от тяжелой и неудобной рамы. Сунул картину под одежду и покинул музей. Дома он положил картину под матрац и целых два года спал на ней, не пытаясь никому сбыть. Когда страсти немного утихли, он и попытался «вернуть картину на родину»! Итальянский суд учел его патриотизм, и ему дали всего год тюрьмы. Потом Перуджо ушел на войну и вернулся с фронта героем, прожив остаток жизни мелким лавочником и торгуя красками. Картина, разумеется, вернулась в Париж после того, как ее показали на выставках во Флоренции, Риме и Милане. Вот такая история!

– Замечательная история! А что с тем отпечатком пальца? – поинтересовался Виктор Манн.

– Ах да, это был самый большой конфуз французской полиции. Оказалось, что у них в картотеке были отпечатки пальцев Перуджо, который ими уже привлекался за правонарушения. И все эти два года они могли его легко арестовать: ведь он никуда не сбегал. А чтобы найти картину – стоило лишь провести обыск у него на квартире. Именно эта история привела к тому, что дактилоскопия победила.

– Хорошо, – пожал плечами американский детектив Куилл. – То есть, вы хотите нам всем сказать, что Винченцо Перуджо, мелкий уголовник, укравший великое полотно, был ни кем иным – как романтиком и патриотом Италии?

– Ну, в каком-то смысле, да! – подтвердил, улыбаясь, швейцарец. – Мне кажется, что это очевидно!

Молодая итальянка Мария захлопала в ладоши. Французы начали с жаром что-то обсуждать.

– Так вот, леди и джентльмены, – дождавшись тишины, американский сыщик оглядел всех присутствующих торжествующим взглядом. – Я вас вынужден разочаровать! То, что рассказал господин Крамер – лишь внешняя сторона вопроса. А, как известно, всегда существует изнанка! То, что скрыто от глаз публики и остается за кадром. Как выяснилось гораздо позже, в конце тридцатых годов, всю эту махинацию придумал и организовал некто Эдуардо Дефольфьерно, аргентинский мошенник и авантюрист! О, это была гениальная афера! Надо отдать должное его изобретательности! Сначала Дефольфьерно нашел талантливого художника-копииста и заказал ему пять копий шедевра. Затем он нанял мелкого уголовника Перуджо, который едва сводил концы с концами, за небольшую сумму украсть «Мону Лизу» из Лувра. Дефольфьерно посоветовал итальянцу «лечь на дно», говоря, что он сам продаст картину, когда поутихнет скандал, тогда, мол, они оба сказочно разбогатеют. Пока наивный и недалекий плотник спал на шедевре Да Винчи, Дефольфьерно запустил слух на «черном рынке», что пропавшая картина у него. Он умудрился продать все пять копий, выдавая их частным коллекционерам за оригинал, выручив фантастическую по тем временам сумму в несколько миллионов долларов. А затем Дефольфьерно просто исчез с деньгами! Лишь в конце тридцатых он снова проявился, уже перед смертью рассказав обо всем в интервью. Кстати сказать, что к украденному оригиналу он ни разу даже не прикоснулся. Когда плотник понял, что его босс и вдохновитель исчез, он решил действовать сам, на свой страх и риск. Обманутые коллекционеры молчали, еще бы они кому-нибудь пожаловались! Чем кончилось – вы уже знаете! Так что я говорил уже и еще раз повторю: никакие они не романтики, а сукины дети!

За столом снова все зашумели, переговариваясь и смеясь.

Смолев задумался, история оказалось крайне поучительной. Похоже, что американец все-таки выиграл первый раунд!

Из задумчивости его вывел встревоженный возглас Манна, обращенный к нему. Алекс поднял глаза. Виктор указал ему жестом на лестницу, что вела на галерею. Развернувшись, Смолев увидел начальника отдела уголовной полиции острова, старшего инспектора Теодороса Антонидиса, двух его помощников сержантов, из-за спин которых выглядывала расстроенная Катерина. На виске Смолева вдруг снова запульсировал шрам: явный признак, что что-то произошло. Он встал из-за стола и подошел к полицейскому.

– Здравствуйте, старший инспектор! – радушно произнес Алекс. – Вы как раз к ужину! Прошу вас за стол! Что-нибудь случилось?

– К сожалению, господин Смолев! – ответил инспектор, отдуваясь и вытирая пот белоснежным платком. – Благодарю вас за приглашение, но в другой раз! Дело в том, что мы обнаружили в холмах тело мужчины, лет тридцати. Документов у него с собой не было. Только визитная карточка виллы «Афродита». Поэтому мы и пришли к вам.

– Ясно, – медленно произнес Алекс. – Как он умер?

– Пулевое ранение в затылок, – развел руками старший инспектор. – Тело отправили на вскрытие, посмотрим, что скажет пуля. Нам нужно, чтобы кто-то его опознал.

– Опишите его, – попросил Алекс.

– Лет тридцати, среднего роста, худой, волосы темно-русые, глаза карие. Носит очки. Одет в…

– Светлые брюки и клетчатую рубаху? – подала голос Катерина. – Босс, так это же Альберт Шульц, наш жилец из четвертого номера! А карточку я ему сама дала, чтобы он не потерялся…

– Если это так, – произнес инспектор Антонидис, – то вы позволите нам осмотреть его номер?

– Разумеется, старший инспектор! Катерина вам откроет его комнату, – кивнул Смолев. – Я, с вашего разрешения, вернусь к гостям, но в любой момент – я в полном вашем распоряжении!

Алекс вернулся за стол и сел рядом со Стефанией, взяв ее за руку и, не подавая вида, что встревожен, нежно улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд девушки.

За столом по-прежнему шло бурное обсуждение истории, только что рассказанной американским детективом. Но Алекс ничего не слышал. Он с сожалением думал, что Манн прав: все это очень странно – убийство немецкого журналиста, писавшего об искусстве, за день до выставки наводило на мысль, что это только начало и основные трагические события еще впереди.