И выбор пал на меня. Выхожу к доске, руки, ноги дрожат. Что-то блею дрожащим голоском. Вроде все сказал, что мог, замолчал, ожидая гневной тирады. В классе повисла мучительная тишина. И вдруг:

–Чудово! Чудово! Пьять з плюсом…

Гора упала с плеч. Счастье-то какое – угодить Алле Андреевне!

Благодаря такой ее требовательности, многие из нас неплохо знали предмет. У меня по языку была твердая четверка, по литературе – пятерка. Сочинения, кстати, я писал не очень хорошо. Как-то не лежала душа откровенничать на неродном языке. Более глубоких познаний в украинской языке и литературе я после Аллы Андреевны не приобрел. В другой школе, в девятом, десятом классах, учительница была менее требовательна, и мы в массе, что называется, забили на украинский. Даже в университете, учась на русской филологии, я к украинскому относился пренебрежительно, на отвали. Лишь бы на степуху эти оценки не повлияли, то есть, на четверку приходилось вытягивать.

Ну, что сказать по поводу украинских письменников? Не впечатлился я ими. Никто в душу не запал. Может, для украинского сердца и милы имена Тараса Шевченко, Леси Украинки, чистых галичан Ивана Франко, Василя Стефаника и других, для меня, если спроецировать на русскую литературу, то это уровень писателей второго эшелона, типа Решетникова, Писемского, Гаршина, Помяловского, и то, может, не дотягивают.

Особо о Шевченко. Белинский, кстати, весьма скромно оценивал его талант. Думаю, что Тарас Григорьевич все же талантлив, но не велик. Не выше нашего Сурикова, Никитина. А вот с нравственной точки зрения вообще не лучший тип. Будучи крепостным пана Энгельгардта, который, кстати, увидел у своего холопа художественный талант и способствовал его развитию, юный Тарас попал в Петербург. Там, благодаря тому же барину, на него обратили внимание Брюллов и Жуковский. Они предложили Энгельгардту выкупить у него Шевченко. В качестве платы Брюллов написал портрет Жуковского, который разыграли в лотерею. Его выиграла царская семья, сознательно заплатившая хороший взнос. Вместо благодарности, свободный художник написал похабный стишок в адрес царицы, за что и был сослан в солдаты, якобы с запретом писать и рисовать. Но на деле Шевченко и писал, и рисовал, благодаря офицерам, которые позволяли многое талантливому рекруту. Он был вхож в офицерское собрание, где запросто с ними общался, выпивал на равных. А когда же отслужил положенное и всецело отдался литературному творчеству, написал поэму «Катерина», в которой русские офицеры представлены не в лучшем свете как растлители украинских дивчин. «Кохайтеся, чернобриви, тай не з москалями», – призывает Кобзарь.

Могут мне возразить, что эта оценка конкретного героя, «плохого москаля». Но осадочек остался. И по всему творчеству Шевченко разбросаны эти нелестные эпитеты в адрес русских. Типичная неблагодарность, и типичная не только для Кобзаря, но для украинства в целом. Увы, это характерная черта народа, которую мы можем лицезреть сегодня в полном объеме и потому можно считать ее национальной особенностью украинцев. Одна знакомая москвичка в свете нынешних передряг называет украинцев «детьми Мазепы». Пожалуй, справедливо.

Глава 5

А КТО СПРАВЖНИЙ УКРАИНЕЦ?

Раз уж завел я речь об украинской литературе, наверное, уместно будет поговорить и о языке. На Западной Украине он заметно отличался от языка, на котором говорили на востоке республики. Обилие польских даже немецких слов – характерная черта западно-украинского диалекта. Оно и понятно, 700 лет иноземного влияния не прошли даром.

Я сказал выше, что Алла Андреевна говорила на хорошем литературном украинском языке. Но само понятие – литературный язык для украинского, наверное, натяжка. На западе он полонизирован, на востоке русифицирован, поэтому даже интеллигенция, считающая себя национальной, не знает, что это такое – литературный язык. Он вообще, на мой взгляд, искусственен и мало употребим в быту.

Тем не менее, я очень хорошо разговаривал на мове, особенно после того, как стал студентом Львовского университета имени Ивана Франко, так как основная масса студентов разговаривала на украинском, да и процентов 70 преподавателей тоже читали лекции по- украински.

Языковая политика тогда в университете была весьма либеральной. Понятно, что на уроках русского языка и литературы надо было говорить по-русски, а на украинских по-украински. А в остальном полная свобода. Если преподавателю удобней было читать лекции на русском – пожалуйста, и наоборот. И студенты отвечали на семинарах и экзаменах так, как им было удобней. Полная демократия. Это было очень разумно. Ничего подобного сегодня на Украине нет. Ни в Стрые, ни во Львове не осталось ни одной русской школы, хотя русские люди там живут и сегодня. Но русский язык изгнан из официального употребления полностью, став языком кухонь.

Если раньше западенцы жаловались на то, что их мову давит русский язык, то сегодня давить некому, а язык, который считается литературным, стал каким-то тяжеловесным, еще более искусственным, чем во времена советов. Сужу об этом по моему последнему посещению Украины в 2007 году. Купил на одном из развалов во Львове сувенир, а к нему прилагалась аннотация. Еле понял, что там написано. Это я-то, который знал почти все тонкости львовского диалекта, и которого щири украинцы могли раскусить как москаля только после длительного общения, и то не всегда. А тут такое наворочено! Думаю, что и большинство украинцев так не говорят в быту. Типичный пример умничанья и выпендривания на почве национального самоутверждения.

В этой связи вспомнился эпизод из студенческой молодости. Зашли с друзьями выпить львовского пива в один из баров. Кстати, пиво во Львове отличное. А потом пришлось сходить в туалет. Пока делал свои дела, шмыгал носом. Стоящий рядом и делавший то же самое любитель пива с признаками интеллигентности на лице вдруг спрашивает меня:

–Що, нэжить?

Я не понял и потому переспросил,

–Що вы кажэтэ?

–Нэжить, кажу. Насморк?

–Так, – отвечаю.

–Да, навить у Львови тяжко зустриты справжнёго украинця. Насморк – цэ по-росийски.

Я, действительно, не знал такого слова, как не знали его и большинство украинцев. А таких слов, малоупотребимых в разговорной речи, сейчас напридумывали полно, чтоб цену себе набить. Надо ж чем-то самостийнисть наполнять.

Ничего не имею против украинского языка. Но в языке все должно развиваться естественным путем, без насилия и искусственного улучшательства.

А вообще западно-украинский вариант языка весьма интересен. Со временем я его неплохо усвоил. И довольно много моих русских друзей тоже шпарили на мове весьма прилично. Но были такие, кому он не давался. Помню, мой одноклассник

Валера Пахомов никак не мог хоть мало-мальски ответить по-украински на уроке языка и литературы. Мучился, бедный, смешивая русские слова, в которых вместо «Е» произносил «Э», с украинскими, но совсем не к месту. Например, вместо «ёго батько» он говорил «ёго отэць», что неправильно. Зато он хорошо усвоил одно слово и часто четко выговаривал его, даже бравируя: «Алэ», что значит «Но». Мы всегда ржали по этому поводу и просили: «Ну-ка, заделай!» Валера, став в позу, с пафосом произносил» «Алэ!»

Вообще, мы, каюсь, свысока относились к этому языку и частенько дурачились, переходя на мову.

А я со своим другом, Славиком Шарандаковым, увы, уже покойным, вообще частенько грешили подобной забавой. Прикидывались щирыми украинцами из села, попавшими в большой город, и разыгрывали в транспорте или вообще между собой один на один юморные сценки. Публика для нас была не так уж и важны, дурачились сами для себя.

Едем однажды во Львове в троллейбусе по улице Стрыйской, кстати, по русскоязычному анклаву. Рядом Львовское военное политическое училище, расположение знаменитой мотострелковой «Железной дивизии», куда меня однажды забрали на военные учения «Весна 75», и я честно оттарабанил месяц в лесах Белоруссии. Славик, не сговариваясь, вдруг спрашивает у меня, показывая на боковую улицу:

–Сергийко, шо то за вулыця?

–Я тут же подыгрываю.

–Белинського.

–А хто цэ такый?

–Крытык.

–А шо вин робыв?

–Крытыкував всэ.

–А, памьятаю. В нёго фрэзура была, як в Гоголя.

Я запнулся.

–Шо ты кажешь, Славку?

–Фрэзура, кажу, була, як в Гоголя.

А я не врубаюсь, потому что не знаю, что такое «фрэзура».

–Шо?

Стоящий рядом пассажир, на чистом русском языке вдруг говорит мне:

–Прическа.

Посрамленные, мы вышли из троллейбуса, покатываясь со смеху. Прокололись москали.

Это типичный пример западно-украинских диалектных слов

Что значит слово «фреза»? Обрезающая, и станок, который что-то обрезает- фрезерный. Из немецкого языка явно заимствовано. А прическа – это обрезанные, подстриженные волосы.

А упоминавшийся мною ровер – велосипед. Фирма английская, которая сейчас выпускает автомобили, делала тогда велосипеды. А, может, и сейчас делает. Так имя собственное стало нарицательным. Думаю, для фирмы это большая честь, что ее продукция настолько приглянулась людям, что утратились кавычки.

А что такое «жилетка»? Нет не часть одежды. Это безопасное лезвие бритвы. Догадываетесь? Да, да. Фирма «Джилет». Тот же вариант превращения имени собственного в нарицательное.

А файна дивчинка? Красивая девочка. Слово файна есть в польском языке, как есть оно и в немецком, и в английском – файнест.

Долгое время мы с друзьями потешались, почему мужской галстук на западно-украинском диалекте называется кроваткой?

И только недавно я узнал, что галстук был придуман в Хорватии. А как звучит Хорватия в европейских языках? – «Кроатиа». Вот вам и « кроватка».

Во Львове, когда я учился в университете, жил на квартире у очень интересной женщины – пани Сяни. О ней я расскажу подробней чуть позже.

Однажды приезжаю после каникул, а меня встречает пани Сяня:

–Ёй, Серьёжа, мэни так соромно. Игор ващу марынарку пропыв.

Игорь – ее сын, периодически запивавший по-черному, и пропивший не только мою марынарку, но и полдома мамкиного, который был построен еще «за Польши».

Я вопросительно смотрю на пани Саню, потому что не знаю, что такое марынарка. Оказывается – пиджак. А мне родители купили пиджачок из кримплена, по тем временам модную вещь. А Игорь пропил, скотина. Вдобавок еще и парасоль – зонтик. А он был тоже модный – трость японской фирмы «Три слона». В советские дефицитные времена – престижная вещь.

А вот стишок, который пел в Стрые местный блаженный, пан Олийнык.

Пада дощ, пада сниг.

На вулыци слызько.

Хотив дивку цилуваты –

Вдарыла по пыску.

Пысок – это не то, что вы подумали. Это – рот. Или морда в переносном смысле.

Вот такой язык. Образный. Для меня, русского человека, в нем всегда ощущалась какая-то «смешинка». Не думаю, что в таком восприятии «мовы» – унижение для «мисцевых». Скорее, наоборот, это комплимент, отдающий должное оригинальности, самобытности языка.

В заключение главы – анекдот. Предварительно требуются пояснения. На литературном украинском говорят о времени так: «Дэсять хвылын на девьяту годыну, или дэсять хвылын девьятого», что по-русски значит – десять минут девятого. На западенском это звучит иначе. « Дэсять по воьсмий», а если без десяти девять, то «За дэсять дэвьята». Москаль, даже прилично говорящий по-украински, часто не может справиться с этой задачей – сказать по-западенски время. Обязательно запутается. И это стало таким своеобразным тестом на москальство.

Едет трамвай по Львову. На очередной остановке заходит в него старый бандеровец с немецким шмайссером.

–Котра годына, шановни? – и наставляет автомат на публику.

Тут встает негр, студент, и говорит.

–Дэсять по воьсмий, вуйко. (вуйко – дядя. Прим. автора)

–Сидай, сынку. Я и так бачу, шо ты нэ москаль.

Глава 6

О ХОРОШИХ – ХОРОШО, О ПЛОХИХ – НЕ ОЧЕНЬ

В школе у нас было несколько учителей из местных. Это учитель пения Дмитрий Федорович Олеськив, физрук Ярема Николаевич Петрунив и трудовик роман Михайлович Головчак. Потом появился еще один трудовик и преподаватель черчения. Назовем его Иосифович или по-украински Йосыповыч. К первым трем мы относились хорошо, а последнего невзлюбили. Так как они все были западенцы, а отношение к ним разное – значит, можно сделать вывод, что наше отношение к ним основывалось на их человеческих качествах, а не этнической принадлежности.

Особенно интересным был Роман Михайлович. Ему тогда было под 60, по нашим понятиям – старик. Он по-русски почти не говорил, ему это прощалось, главное, чтоб детей ремеслу столярному обучал. А в этом деле он был мастак.