Огоньков молча дёрнул плечом. При этом он глядел в окно, Ольга вынула платок, тихо посморкалась. Потом она подняла с полу пуговицу, положила её на стол перед Огоньковым.

– Давайте о растениях позаботимся, – сказал старик, – они ведь не виноваты, что мы ссоримся, верно?

– Как тебя хоть зовут-то? – спросил Огоньков и положил пуговицу в карман.

– Ольга.

– А меня Гена, а деда моего – Борис Платоныч.

Так и началось их очень долгое знакомство…

* * *

Домой Ольга пришла в половине четвёртого. Хорошо, что в квартире пусто!..

Суп был ещё тёплый. Мама недавно ушла на фабрику – во вторую смену. А картошку с котлетой Ольга поставила на газ, но ждать ей было невтерпёж. Картошка разогревалась, и Ольга ела её, стоя прямо над плитой.

В обычном обеде сначала бывает горячо, а потом остывает. А здесь сначала холодное было, а последние кусочки Ольга глотала, как раскалённые камешки. Потом наконец додумалась: газ-то можно выключить, раз горячо!.. Да уж поздно – почти всё съедено.

Ольга быстро жевала свою котлету с картошкой, а сама думала про Бориса Платоныча и Генку Огонькова.

…Старик разводил в банках разные соли – минеральные удобрения, а Генка и Ольга поливали цветы… растения. Какое Борис Платоныч скажет, такое они и поливают. Потому что каждому растению нужна своя еда. Не станешь же картошку сеном кормить, а лошадь, например, зайцами… Это старик ботаники привёл такой весёлый пример!

– Ты не смейся, не смейся, – строго сказал ей тогда Генка. – Они его знаешь как слушаются!

– Кто?

– Все растения. Они к его дню рождения как салют зацветают!.. Я тебе честно говорю.

Старик ботаники улыбнулся и покачал головой:

– Нет, они не слушаются. Они просто понимают, что я им говорю.

– Как же так вы им говорите?

– А вот видишь, у меня переводчики: лейка, вода, удобрения, ножницы, тяпочка… – Он помолчал раздумчиво и потом добавил: – А вообще, девочка, они и слова наши понимают… Это удивительно, но факт!..

И ещё Ольге неприятное запомнилось. Когда они выходили… когда они уже вышли из школы, какой-то парень в жёлтой рубахе и джинсах крикнул:

– Эй, Огонёк, поди сюда!

Генка посмотрел на него:

– Перебьёшься!.. А будешь один, я с тобой потолкую, понял?

– Ничего, мы завтра… – пропел парень, стоящий рядом с жёлтой рубахой. Всего их было четверо.

– Это Семаков, да? – спросил старик ботаники. – Из седьмого «В»?.. Других я что-то не знаю…

– Бить меня собрались! – зло усмехнулся Огоньков.

– Геня, Геня! Ну зачем тебе это?! Несерьёзно, недостойно!

– Ладно, дед! Занимайся ты своими кактусами! Ольга посмотрела на Бориса Платоныча. Опять у него было растерянное лицо, как тогда, на лестнице…

Генка сердито плюнул и быстро-быстро пошёл вперёд. Ольге как-то стало неловко идти одной со стариком ботаники. Борис Платоныч, догадавшись об этом, сказал:

– Ну, до свидания, Оля. Спасибо тебе за помощь хорошую.

И сразу повернул направо в улицу…

* * *

Наутро в школе появилась «Молния». Хотя она всегда бывает про старшеклассников, Ольга всё-таки остановилась посмотреть. Нарисован был мальчишка со зверской физиономией. Он стрелял из рогатки. А напротив стекло, уже разбитое. И подпись в стихах:

Вот каков Огоньков!

Сердце у Ольги неприятно забилось. Она хотела поскорее уйти от стенгазеты, как будто боялась, что кто-нибудь увидит её здесь и станет смеяться. Обернулась – и правда, как назло, Светлана стояла рядом!

– Хорошо, что мы от него ушли, да? А то бы сейчас краснели. Придурошный какой-то! – Светлана жевала домашний пирожок. Ей-то было всё равно…

– Я от него не уходила! – сказала Ольга.

– Ты что?! – Светлана махнула своим пирожком, из него даже рис посыпался. – Ты что, Олька, дурочка?

– Не Олька, а Ольга!.. И раз я обещала быть его октябрёнком, то буду. А бросать вожатых – так тоже нечестно!

Ольга минуту назад ничего такого говорить не собиралась. И ссориться не собиралась. Но сейчас вдруг всё получилось само. А Светлана опять махнула своим пирожком. На этот раз из него выпал кусок варёного яйца.

– Подумаешь! – сощурила она злые зелёные глаза. – Подумаешь, раскричалась тут, расфуфырилась!..

– Не раскричалась, а правильно!

– А я-то ей хотела одну вещь сказать. Теперь уж фигушки! Хоть сто раз проси!

– А мне и не надо!

– А я и не скажу, ни за что! Понятно? Ольга отвернулась.

* * *

С той поры дела у неё пошли вдруг нескладно… Нет, училась она по-прежнему: то «три», то «четыре», а то и «пять»… Но во всей другой школьной жизни её начали потихонечку оттирать, проходить мимо, словно бы не замечая.

Каждый, кто пускал по весенним ручьям лодки наперегонки, поймёт, как это случается. Вот плывёт твоя лодочка по самой середине весёлой весенней реки. И очень даже неплохо плывёт! Ещё, кажется, немного – и выскочит на первое место. Но вдруг отплеснёт её шальною волной куда-то вбок, к берегу. Другие лодки вперёд и вперёд бегут. А твоя ползёт, как черепаха. И ни за что уж теперь ей не догнать других!..

Хоть, может, и неправильно девочку сравнивать с весенней той лодкой, но ведь у Ольги всё так и получилось, очень похоже. Весь второй класс «В» придумывал со своими вожатыми разные интересные штуки: то пойдут куда-нибудь, то соревнование между группами, то выставка фантиков…

Их октябрятский отряд даже один раз похвалили по школьному радио. За активную жизнь. Но Ольгато знала, что это совсем не её хвалили, а других…

Обидно было. А что поделаешь? К другому вожатому идти? Стыдно. Сама же разорялась про честность. А Генки Огонькова нету и нету, хоть тресни! Наверно, уж и забыл Ольгу тысячу раз!

Вот такое невезение. У класса идёт себе октябрятская работа. Все что-то делают, друг с другом разговаривают про это, смеются, спорят, а Ольга всё в стороне. Ей и говорить вроде не о чем. Обидно! Не так уж много времени прошло с тех пор. Но Ольга очень хорошо заметила, что оказалась она в какой-то тихой заводи, в каком-то болоте…

В каждом классе есть такое болото, где собираются несколько девчонок. Вечно они жуют яблоко или бутерброд, вечно перешёптываются о разной глупой ерунде. И ничего им не интересно, и про всё они скажут: «Да ну его!» или: «Подумаешь!» Ольга на самом деле совсем не такая. Но теперь она вдруг оказалась среди них…

И со Светланой – как поссорились в тот раз, так больше и не мирились. Правда, пришла однажды на чтении к ней записка. Там Светланиными круглыми буковками было написано:«Ольга! Я в последний раз говорю. Можно с нами быть у Насти Карповой. Только от него ты должна уйти. С. Карасёва». Ольга прочитала записку три раза. «От него» – это от Генки, значит. А с кем это «с нами»? Тоже понятно – с Таней Лазаревой. Светлана теперь с Таней Лазаревой ходит, Ольга это уже заметила… Ну и очень хорошо!..

Она нарочно, чтоб Светлана видела, порвала записку и отвечать не стала ни слова. На том и кончилась их маленькая дружба. Но Ольга всё-таки плакала из-за этого один раз.

– Ты чего? – Мама спросила.

– Коленку ударила…

Мама так внимательно посмотрела на неё:

– Вот ты, доча, и скрывать от меня начала… Но выспрашивать ничего не стала.

* * *

Наконец Ольгу такое зло взяло, что она решилась сама пойти к Огонькову. А что? Она ведь, в конце концов, знала, где он учится, – в шестом «В»!

На большой переменке она вместо буфета отпросилась у Натальи Викторовны и пошла на третий этаж. Шла и злила себя для храбрости: «Старший товарищ, называется! Не старший товарищ, а старший предатель!.. А Ира, пионервожатая, тоже хороша! Нечего уж сказать! Хоть бы один разик поинтересовалась, как её пионеры работают. Хоть бы приструнила этого Огонькова…»

– Я тебе точно говорю! У Семакова вот такущий фингал под глазом.

– Огонёк?

– А кто же ещё!.. Ну ему тоже сегодня сделают… Будь спок!

– Когда?

– После шестого. Только смотри – ни звука!

– Железно!

Два мальчишки, дежурные, разговаривали, стоя у дверей третьего этажа. Тут они заметили Ольгу:

– Ты чего здесь ошиваешься?

– Пройти надо.

– Ну так и топай быстрей! А не подслушивай, чего не следует!..

Ольга бегом помчалась к шестому «В». Уж не помнила, что сердилась на Огонькова. Только б найти его скорее!..

Генка одиноко стоял у окна, засунув руки в карманы.

– Огоньков! Эй, Огоньков! – громким шёпотом позвала Ольга.

– О! – удивился Генка. Лицо его сразу сделалось насмешливым. – Явилась не запылилась! Чего тебе?

Опять Ольгу злость взяла.

– Эх, ты! А ещё вожатый называешься! Другие вон…

И потом, поняв, что говорит ерунду:

– Тебя бить хотят! После шестого урока.

– Ктой-то тебе сказал? – Он ещё насмешливо спрашивал, но глаза уже загорелись зло и озорно.

«Правда что Огоньков!» – подумала Ольга.

– Ну так откуда взяла?

– Слыхала. Мальчишки дежурные разговаривали… А ты от них убеги!.. И пускай ждут, как дураки!

Огоньков щекой дёрнул:

– Ладно, разберусь!.. В общем, спасибо за предупреждение, – и пошёл в класс.

– Хочешь, я учительнице нашей скажу? Огоньков остановился сразу. Посмотрел на неё презрительно:

– Ты что, больная?! Не суйся ты не в свои дела, понятно?

Потом вроде смягчился. Вроде стыдно ему стало:

– Зайду к тебе завтра.

* * *

Оставшихся два урока Ольга просидела как на иголках. И всё как-то ныло, ныло внутри. Словно это её собирались избить, а не Огонькова… Эх, если б её! Она бы преспокойно сказала всё учительнице или бы сумела убежать! Но этот Огоньков не хотел ни убегать, ни жаловаться!.. Ну что ей делать, что?!

А кругом никто ничего не замечал – класс жил по-своему. Могла бы Наталья Викторовна заметить. Да у неё голова болела, она прямо посреди уроков два раза пила таблетки. И говорила совсем тихим, медленным голосом. И от этого в классе было как-то слишком тихо. И время тянулось медленно. Прямо невозможно было досидеть до звонка.

Наконец пришла воспитательница Зоя Васильевна. Начали строиться шумно, толкаться. Пошли обедать. Класс превратился в группу продлённого дня.

Обед был вкусный – всё Ольгино любимое. К тому же она ведь сегодня ещё и не завтракала – большую переменку истратила на Огонькова.

И теперь Ольга ела, обо всём позабыв, поглядывая в большое школьное окно.

Погода ещё стояла хорошая, солнышко светило. Но ветер уже дул по-осеннему. Листья летели мимо окон столовой целыми тучами.

Так ела Ольга, отдыхая от своей большой заботы… Но едва только компот допила и поставила стакан, опять вспомнила – опять заныло где-то внутри, будто зуб заболел. У неё хоть всего один раз в жизни зуб болел, но этот раз она запомнила очень хорошо.

* * *

Продлённая группа пошла на прогулку. Ольга отправилась в класс. Подумала: ну что ж, пока хоть домашнее задание поделаю. Времени ещё оставалось почти полтора урока. Достала задачник и тетрадку по арифметике. Написала: «26 сентября». У букв ноги разъезжались, словно бы они стояли не на строгой синей линейке, а на скользком льду. Ольга нахмурилась, прочитала задачку: «…купил в магазине две тетради и ручку…»

Было совершенно непонятно, чего дался ей этот Огоньков Генка. И почему именно она должна отвечать за него? За шестиклассника! Он ведь и сам взрослый!..

Неожиданно затрещал звонок. Ольга почти его не услышала, споря сама с собою. Главное, что она не знала, как поступить. И вдруг снова звонок грянул – кончилась переменка между пятым и шестым уроками. И тут Ольгу кто-то шилом кольнул: «Господи! Да ведь старику же ботаники надо сказать! Он уж обязательно что-нибудь…»

Ольга выскочила из класса, запрыгала по лестнице не хуже самого Огонькова. Школа сейчас была похожа на вокзал, с которого уходят разом сто поездов. Звонок на отправление дан, поезда, как видно, уже тронулись. И все бегут, бегут, стараясь догнать двери своего поезда. И Ольга бежит – вот и её дверь. Стучаться или прямо так?.. Постучала, дёрнула дверь – закрыто!

Нету старика ботаники, никто не поможет ей. Всё должна сама решать!

* * *

В школе сидеть она больше не могла. Вышла на пустой двор. Ветер дёргал её платье в разные стороны. Ольга вынула из портфеля кофту, застегнулась на все пуговицы. И всё равно по телу бегали иголки дрожи – то ли от холода, то ли ещё от чего.

Так, переминаясь с ноги на ногу, она простояла у школы весь шестой урок. «Вот Огоньковище! – думала она. – Да что я ему сторож здесь – сторожить?!» Однако не уходила. Наконец, заглушённый стеною, задребезжал звонок. Сердце у неё сразу забилось быстрее, быстрее. И совсем уж нестерпимо стало ждать!..

И вот двери начали открываться со стуком и грохотом. Старшеклассники ватагами выходили на улицу. Многие с удивлением поглядывали на Ольгу.

И вдруг она увидела: вышли те мальчишки, дежурные, и ещё двое. Они привалились спинами к деревянному заборчику, за которым был ботанический участок, и стали тихо о чём-то переговариваться. Было ясно, кого они ждали. Огонькова! Ольга быстро отступила за колонны школьного крыльца. И стала подглядывать оттуда.

Теперь, когда враги были прямо перед нею, она почему-то начала успокаиваться. В конце концов, Огоньков всё знал. Он мог хоть сто человек с собой взять против этой четвёрки! Ольга даже хмыкнула злорадно…

И тут она увидела Огонькова. Он был один. Стоял на верхней ступеньке широкого школьного крыльца и смотрел на своих врагов. Ольгу, которая была в каких-нибудь двух шагах от него, Огоньков, конечно, не замечал.

– Ну что, орлы? – спросил Генка. – Вчетвером-то оно смелей получается?

Мальчишки, как и Ольга вначале, решили, наверное что Огоньков тоже пришёл со своими дужками. Но вдруг они поняли, что Генка совершенно один. И их, видно, зло разобрало, что они испугались его – одного человека. Они начали ругаться. Ольга почти ничего не понимала в этой ругани, но всё же догадывалась, что это самые жуткие и чёрные слова. У неё дыхание перехватило, она только повторяла про себя: «Ой! Ой! Ой!» Но Огоньков, уж наверное, всё понял. Он сбежал вдруг на землю по ступеням и спросил:

– Ну, что ж вы? – словно бы старался их подбодрить.

Он теперь стоял почти рядом с ними… И вдруг сильно ударил крайнего мальчишку кулаком в нос, а потом в живот. Этот мальчишка отшатнулся, скрючился, но зато остальные трое наконец будто опомнились. Раз – и один сцепился с Огоньковым, раз – и другой повис сзади. Генка упал… И тут словно какой-то ветер подхватил Ольгу. Она выскочила из своей засады, замахнулась портфелем:

– Бандиты! Бандиты! Я всё про вас видела!

Неизвестно, что бы она сделала дальше, – наверное, треснула портфелем, кто под руку подвернётся, да споткнулась на последней ступеньке и со всего маху рыбкой шлёпнулась на асфальт.

– Атас! – крикнул кто-то из четвёрки. – Сейчас шум будет. Отваливай… – И топот ног.

Ольга вскочила сгоряча. Увидела, что Огоньков сидит прямо на краю тротуара. На переносице полукруглая ссадина как луна, из нижней губы, расползаясь жирным пятном, идёт кровь. Огоньков лизнул губу, сплюнул.

– Ну, ты даёшь! – Вдруг он увидел что-то, встал, шагнул к Ольге: – Ого, брат! Да ты… смотри-ка!..

Тут Ольга и сама почувствовала какое-то тёплое щекотание по левой ноге. И сразу больно-больно стало… Ой! Ольга даже пошатнулась: вся коленка была в крови, и дальше, вниз по ноге ползли красные змейки, осторожно трогали розовый Ольгин носок. «Вот хорошо, что не белые гольфы», – подумала Ольга. И тут в ушах зашипело и зазвенело, перед глазами запрыгали золотые и чёрные круги. Ольга попятилась и села на холодную гладкую ступеньку…

* * *

Минут через двадцать Ольга с обвязанной ослепительно белым бинтом коленкой хромала по школьному двору. Огоньков нёс её портфель.

Ольга всё никак не могла забыть те жуткие мгновения, когда врачиха промывала ей огромную ссадину вытаскавала из-под кожи два камешка, состригала ножницами грязные красные лохмотья. А потом всё прижигала, прижигала йодом… Больно было ужасно! Ещё и теперь ныло и дёргало, будто в её разбитую коленку переселилось сердце.

Но во время всей операции Ольга почти ни звука не проронила. Очень хотелось заплакать. Между прочим, ей даже говорили, что полезно пореветь немного, когда слишком больно. Однако приходилось зубы всё время стискивать и молчать, потому что рядом стоял Огоньков. Сам привёл её туда и, когда врачиха сказала ему выйти, твёрдо ответил:

– Нет!

– Она тебе кто – сестрёнка?

– Из моего звена. Я вожатый!

Добрая врачиха, конечно, и знать не знала, какой Огоньков вожатый и что у него за звено. Она только растерянно плечами пожала:

– Ну… ладно.

И Огоньков остался.

* * *

– Чего, домой тебя проводить, что ли? – неловко спросил Огоньков. – Мать небось там икру мечет?

– Не мечет, – сказала Ольга. – Она во вторую смену ушла. Её до самого полдвенадцатого ночи не будет.

– А кто будет?

– Я.

– Погоди, а… это самое?..

Ольга догадалась: Огоньков про отца хотел спросить. Отца у неё не было. Она ещё в малышовскую группу ходила, когда отец… уехал. Да, так мама сказала: «уехал».

И теперь только слал переводы денег. Каждый месяц мама говорила:

– Надо на почту сбегать…

А в руках у неё была всегда одинаковая серовато-жёлтая картоночка с таким пушистым оборванным краем. Ольга (уже забыла откуда) знала, что это отцовский перевод. Однажды она заглянула в эту бумажку: «45 руб. 00 коп.». Вот, значит, сколько полагается на её воспитание – сорок пять рублей…

О бывшем отце и о картонных переводах Ольга думала привычно, спокойно. Только не любила, конечно, когда об этом выспрашивали.

А Генка – он ведь ничего не знал. Однако сразу почувствовал, что начинается неловкость, и замолчал. «Как Борис Платоныч», – подумала Ольга. И стало приятно, что Генка чем-то похож на старика ботаники.

– А хочешь, пойдём к нам, – прервал молчание Огоньков. – Чайку по стаканчику треснем…

– Как треснем?

– Ну, выпьем. – И вдруг добавил: – У меня дед чего-то загибается. – Постучал пальцем по груди. – Моторчик отказывает.

Ольга с трудом слушала Огонькова. Слова его были какие-то колючие, будто ежи. Едва возьмёшь – тотчас хотелось бросить. Не могла она себе как-то представить домашнее неторопливое чаепитие со словом «треснуть», а болезнь старика ботаники рядом с придурочным «загибается». Словно Борис Платоныч не человек, а сгоревшая спичка.

– Ну чего, пойдёшь? – уже нетерпеливо спросил Огоньков.

Ольга кивнула.

– Лады!.. Не болит?

– Прошло уже.

– Деду скажем, что упала, и больше ни звука… В общем, что без драки. А то знаешь… Он это самое…

Они шли вдвоём по улице. И Ольга чувствовала себя не очень-то удобно. Идёшь со взрослым мальчишкой, он тащит твой портфель, на брата и сестру – сразу видно! – не похожи…

А вот Огоньков наоборот: шагал себе как ни в чём не бывало, болтал, сыпал своими неудобными, непривычными для уха словечками. Пожалуй, даже весёлым казался.

Такая уж была черта у Огонькова. Правда, Ольга распознала её потом. Огоньков если кому верил, если кого принимал в свои, того не стеснялся, с тем разговаривал обо всём и тому доверял. А к слову сказать, таких вот «своих» у Огонькова почти не было. Но зато уж друзей он помнил навсегда. И о каждом говорил мечтательно и грустно. Например, так: «Вот у меня дружок был в лагере, так мы с ним знаешь!..» Но в школе до сих пор ни с кем Огоньков так и не сошёлся. Второй год здесь учился, а всё особняком, всё мимо.