Все события и персонажи вымышлены,

любые совпадения случайны.

В том числе и в этой книге.

Той, что прекратила мои страдания.

Овер – мать твою – драйв!

Выход русского рока за пределы самого себя

Есть более кайфовые времена, есть менее – если мы отталкиваемся от секущей за ними фигуры. В книге описаны времена кайфовые. Кайфовыми, безусловно, они не были, такими они стали впоследствии, когда уставший от этого дерьма ковбой садится в кожаное кресло, располагает кружечку горячего диметилоксиметабензедрина и старую керамическую пепельницу рядом с макбуком и принимается за ностальгию.

Все эти бесконечные концики в блевотных клубах, «ты за рэп или рок?», тёлки с симметрией, сосутся, кто кому тоннель тянет, кто тренирует трёху на доске, кто-то втыкает в стену напротив – короче каждый при деле.

Они ощущают кайф? «Ты чего, ебанулся здесь балдеть на сухую!?» Кайф тогда ещё не был сформулирован, потому что, когда на тебе слипперы в клеточку, серьёзными кажутся другие вещи. Кайфово стало потом, при оглядке на самую дикую и беззаботную из эпох. Все было на пределе, весело и наивно, но пространственно-временному континууму в общем-то поебать на твой чёрный лак для ногтей. «Овердрайв» проносит вспотевшего читателя из субкультурного модерна в постмодерн, в материи которого то тут, то там поблёскивают пелевинские кварки.

Дать сколько-либо вменяемый комментарий в адрес этого отрезка времени я бы затруднился, да и все мои ребята, думаю, тоже: на тот момент мы особо не отказывали себе в сходстве с городской фауной, стараясь вылезать из баров, ангаров и студий сугубо во имя базовых потребностей.

Твои друзья тащат сраный студийный диван на улицу, чтобы сжечь его перед репточкой, пацаны раз в год клянутся, что это уже точно последняя осень, когда они не тронулись – и похуй, что по-шевчуковски, – тёлки вопят на углу Лиговского и Кузнечного, малышка нежно стряхивает пепел в окно, блестят коготки, охранники «Зала ожидания» выгоняют дебилов из туалетной кабинки, ржёшь, «Вы задержали чек уже на час – два – месяц – похуй», удутый звукарь тупит в консоль, блевать перед выходом на сцену – мы из НИИ мозга, вот ксива, ну а в токс до отеля загрузит тур-менеджер, сморщившись от негодования.

И сам ты вылезешь вдруг из собственной кожи, влажным мышечным корсетом шлёпнешься в чёрную «Волгу» или малиновый «Корвет» да и растворишься в артериях Северного Мегаполиса.

Чем «Овердрайв» уникален по-настоящему, так это смесью оголтелой экстатичности и джанки-гиперреализма. Повествуется при этом по-набоковски легко и весело – так всю дорогу.

С одной стороны ты (ну или я) обнаруживаешь себя почти соучастником событий, давно уже погребённых под толщей метамодерна: «Ночная жизнь. Это город Питер», как пели кое-какие кумиры того времени. С другой в книге запечатлён метафизический процесс выхода русского рока (в буквальном, неопороченном значении) за пределы самого себя. Стратосферизация проходит в атмосфере слёз, крови и пламени, все свободные ёмкости тотчас же заполняются семенем – тем предостерегу самых маленьких читателей.

И «Овердрайв», кстати, – самое подходящее название для этого всего. Вдумайся. Овер – мать твою – драйв! Уууу, сука!..

Сэм Моргунов,

контр-авангардист, мультипродюсер,

один из шестисот клавишников

Junkyard Storytellaz

0

Ты на крыше самого высокого здания в городе, исполняешь соло на стратокастере под дождём из горящих автомобилей, в сполохах молний цвета фанданго. Остовы домов обуяны пламенем, разверзнут асфальт, струны твои отпевают погибших, новоприбывших приветствуют. Ты – Юрий Гагарин новой волны рок-н-ролла, Нео, выгоняющий торговцев из храма, большеглазый Конфуций с волосами-крыльями, очень большой Лебовски, Вудстоков Парсифаль. Высокоскоростными пассами ты перебираешь все созвучия со всеразличными сочетаниями педальных эффектов, после чего обращаешься пространством-временем и покидаешь собственные пределы, становясь вечным сиянием чистого разума. Поистине круто, чувак.

168. Весна

А на Земле верховодит 2010-я весна нашей эры. Экипаж МКС впервые получает доступ в интернет, первый в мире самолёт на солнечных элементах совершает тестовый полёт, в Исландии происходит извержение вулкана Эйяфьядлайёкюдль, на Московском вокзале Санкт-Петербурга останавливается поезд. На перроне девица: платье джинс, балетная выправка мускулистых ног. Ей имя – Полина Ривес. Локоны пламенеют, вишнёвые губы искусаны в ожидании, и немыслимым кажется, что Полина Ривес среди всех пассажиров ищет глазами именно меня.

При виде моём её художественно асимметричное личико озаряет улыбка. Роняю сумку на перрон, и целуемся мы с Полиной страстно, что те матрос с медсестрицей. С хохотом она утягивает меня за руку в лабиринты метро.

Рыжая ветка, станция Ладожская, десять минут на маршрутке, ещё столько же пешком, и мы у Полины дома. Она эту локацию зовёт «почти в центре». Я впервые в Петербурге, так что пока ещё верю.

Одиннадцатый этаж плиточного здания, квартира с интерьером 90-х. Влеку Полину на первый встречный диван. Она меня тренированными икрами обхватывает, я лобзаю молочную шею, ключицы и плечи, расстёгиваю молнию платья, не ожидая там встретить бронежилет, но Полина молвит:

– Не время.

– Это почему?

– Нельзя сейчас.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Тогда… как насчёт минета?

– У меня есть идея получше. Давай я покажу тебе город.

– А это точно лучше минета?

– Уверяю.

Мне двадцать один год, и ничто в мире не лучше минета, но приходится согласиться. Выдвигаемся навстречу моему культурному шоку.