Анна

Состав следовал на юг Сталинградской области. Анна с Кларой сидели в углу теплушки, подальше от сквозняка. Мёрзли даже в эту июльскую жару. Анне было уже 18, но точную дату своего рождения не знала, только то, что родилась в середине лета. Тогда в 1924-ом в её хуторе детей ещё не регистрировали. В прошлый раз в военкомате сказала, как есть – 18, а значит на работы.

Трое солдат стояли у открытой двери, оперевшись на перекладину, курили самокрутки, громко разговаривали и смотрели в высохшую степь на фоне бледно-жёлтого солнца и голубого, совершенно безоблачного неба. Остальные лежали на полу, пытаясь уснуть под стук колёс. Ефрейтор, сидевший напротив девушек, внимательно смотрел на Клару, иногда едва заметно покачивая головой. Вдруг она застонала и стянула с нижней части лица тряпку с пятном крови. Анна развязала слабый узел, оторвала кусок простыни и повязала ей под носом. Было жаль подругу, боль передавалась ей почти физически, но ещё больше одолевал страх, что у неё тоже начнётся цинга, а Клара умрёт в полдень, когда солнце в зените прожигает тонкую косынку, а плечи и руки горят от прямых невидимых лучей. Весь июнь Анна копала окопы и противотанковые рвы. Ладони покрылись кровяными мозолями, спина к вечеру не разгибалась, а ноги сводило судорогой. Каждый день в обед выдавали фунт хлеба и кружку воды. Завтракали и ужинали пыльным паслёном, спали под навесом.

Дома пробыла только три дня и отдохнуть не успела. Как всегда, работала в огороде: полола сорняки, рыхлила грядки и поливала вёдрами из колодца. Надо было ещё готовить, а перед этим найти хоть какие-то продукты. Питались с огорода, мяса не было - птиц и скотину резали только поздней осенью перед заморозками, хранили в глубоком подвале во дворе под навесным замком. Постоянное чувство голода не покидало её почти с самого рождения. В 1929-ом, когда ей было пять, случилась засуха – ни одного дождя за лето. Урожая на полях почти не было, а что смогли собрать, сдали государству. Сами питались лебедой. Мама собирала по улице сухие сорняки, топила ими печь, варила лебеду и делала из неё “котлеты”. В 1933-ем снова была засуха и всё повторилось.

Анна закрыла глаза и вспомнила о школе в центральной усадьбе колхоза в 15-ти километрах от хутора. Ходила каждый день пешком, с Кларой. Училась на отлично, с каким-то упоением впитывая в себя знания. Больше всего любила математику - решать примеры, делить двузначные числа и запоминать таблицу умножения. Но в 8-ом классе обнаружилось малокровие, а девятый был платный. Денег у родителей не было – в колхозе платили трудоднями, а у дедушки пенсия только 8 рублей. Летом он рвал вишню, вешал ведро на руль старенького, скрипящего велосипеда и вёз на базар в райцентр. На эти деньги Анна покупала учебники, на тетради, приходилось писать на полях газет.

- Цинга?

Анна вздрогнула. Над ней стоял ефрейтор.

- У меня нет.

- А у неё есть, - ефрейтор показал на Клару.

На станции побежал к базарчику. Поезд уже тронулся, но он ловко заскочил в теплушку, едва не выронив свёрток из старой газеты. Тронул Клару за плечо. Она с трудом открыла глаза.

- Давай лечиться, - бережно развязал тряпку. - Ешь! – протянул селёдку.

Клара замычала и покачала головой.

- Не может, - жалобно произнесла Анна. – Зубы шатаются, из дёсен кровь. Даже пить не может.

- Ешь! – приказал ефрейтор. – Ешь, говорю! Тебе соли надо!

Оторвал кусочек и положил ей в рот. Клара с трудом проглотила.

- Ещё! Надо всю! Поспи. Приедешь здоровой.

На закате солдаты неровным строем ушли в степь. Ефрейтор на прощание посмотрел на девушек и махнул рукой.

- Зубы больше не шатаются, - чётко произнесла Клара, трогая лицо. – И кровь не течёт.

Закрыла глаза и снова уснула. Анна положила её голову себе на грудь и тоже закрыла глаза. Снился младший брат Коля. Ему уже 15, а выглядит как ребёнок: совсем худой, голубые глаза на выкате, голова кружится. Но в военкомате не стали ждать, когда исполнится 16, вызвали рыть окопы. Удалось уговорить, чтобы взяли вместо него. Главное, чтобы у неё не началась цинга!

Анна посмотрела на рыбьи кости и голову на газете. Голову съела, а кости сколько могла держала во рту. Только бы Коля не умер до её возвращения! И Кларин Стёпа...

Константин

… Константин тяжело поднялся с бревна, уперевшись ладонью в колено. Достал из кармана два Георгиевских креста, разложил на ладонях и долго смотрел. Наконец, решился и бросил на середину Ахтубы.Константин привычно сел на почерневшее бревно у самой воды, положил рядом две удочки, но разматывать не стал. Проверил правый карман штанов – на месте. Посмотрел на жёлтый круг солнца и Ахтубу. Вода в реке уже голубая, не тёмно-синяя, когда небо только сереет. Этим утром задержался с рыбалкой - отнёс заявление в сельсовет. Привычно посмотрел на ивы по обоим берегам, чаек на воде и старую полузатопленную лодку без вёсел на противоположном берегу.

- Осталось последнее, - подумал с горечью и погладил бороду. Корову с телёнком продал две недели назад, двух лошадей забрали вчера, свиней заколол в конце февраля, кур оставил только десяток с одним петухом, а поле...

Стало обидно до слёз, но сдержался. Вспомнил, как покупал землю за рощей, когда вернулся в 1906-ом из японского плена, где провёл почти год после Цусимы. Тогда получил тройное жалование за все месяцы, женился, строил дом и пахал. В плену было голодно, но не страшно. Настоящий страх испытал, когда японский снаряд ниже ватерлинии пробил борт его крейсера “Светлана” и вода хлынула в трюмы, затапливая и его котельное отделение. Метнулся спасаться на палубу, едва устояв на ногах – крейсер кренился на левый борт. На палубе, истекая кровью, cтонали раненые. У носового орудия два разорванных тела. С капитанского мостика с трудом спустился капитан 1-го ранга Шеин.

- Братцы, тонем! Кто наведёт щит – даю “Георгия”!

- Я прыгну! – подскочил Константин, удерживая Шеина от падения. Тот схватил его за голову и посмотрел в глаза.

- Выплывешь?

- Выплыву!

- Откуда знаешь?

- Рыбак. А ещё казак.

- Какой?

- Цимлянский.

- Значит, выплывешь! “Между жарким и блан-манже Цимлянское несут уже.”

- Не понимаю, Ваше превосходительство.

- Ты выплыви, а “Георгия” тебе с себя сниму!

Константин сбросил грязную форму кочегара и обмотал пояс канатом. Размашисто перекрестившись, в одних портах прыгнул за борт, как в детстве прыгал с ивы в Цимлу – головой вниз. Первый раз в жизни оказался в морской воде, хотя прошёл от Петербурга до Цусимы. Ушёл под воду глубоко, но не достал до днища. Проворно заработал руками и поплыл под кораблём. Стало совсем темно. Лишь хватило воздуха до другого борта, а иначе смерть. Пришлось зажмурить глаза – солёная вода выжигала. Плыл, пятками ударяя по днищу. Стук не прекращался, значит всплывать рано. Вдруг в глазах совсем потемнело, закончился воздух в лёгких. Но с детства знал, что надо крепко сжать рот, оттянуть назад язык и надавить на нёбо, чтобы казалось, что нос перекрыт. Начал сильнее извиваться телом, как дельфин, чтобы подавить вдох, но чувствовал, что теряет сознание. Открыть рот казалось спасением, но тогда заглотнёшь с полкувшина солёной воды и на дно. Сколько под ним? Верста? Миля?.. Руки уже не слушались, не гребли. Конец! Не выплыл! Но вдруг понял, что пятки перестали бить по днищу. Наверх! Однако сил уже не было и тело беспомощно повисло в воде. Красная пелена, казалось, заполнила всю голову и неожиданно превратилась в книгу с красной обложкой. - “Красное и чёрное”, - поймав его взгляд, пояснил тогда капитан 2-го ранга Зуров.

- Дозвольте почитать.

- Грамотен обучен? Молодец! А французской?

- Не шпрехаю, - расстроился Константин.

Потом в кочегарке обдумывал о чём может быть толстая книга с таким диковинным названием. …Красное и чёрное…

...В Кейптауне сошли на берег. Чисто, элегантные европейцы в костюмах и шляпах, а в переулках негры в обносках. Держались вместе, пятеро матросов и судовой священник отец Фёдор. В одном из переулков шумела толпа - двое тощих негров дрались на деньги. Ставки принимал белый в широкополой шляпе, на вид лет сорока. Побеждённого оттащили к стене и белый что-то прокричал на незнакомом грубом языке, но никто в круг не вышел. Тогда тот вынул пачку денег и снова закричал, поворачиваясь вокруг. Однако желающих драться больше не было. Вдруг он заметил их группу, подошёл и заговорил на том же языке с отцом Фёдором. Священник покачал головой, а хозяин представления резко дёрнул его за бороду, другой рукой влепил пощёчину и отскочил в центр. Толпа загудела, а священник инстинктивно подался вперёд, но Константин остановил. Наглец в шляпе махнул кому-то рукой и из толпы вышел пожилой тощий негр маленького роста в одних подштанниках. Противно улыбнулся и сделал жест рукой, приглашая на бой. Константин вышел в круг, осмотрел толпу, оглянулся на своих, а когда повернулся, увидел перед собой чёрного великана с развитой мускулатурой. Он сам был высокого роста, но едва доставал великану до плеч. Тот взял свои руки в замок и показал, как сломает ему спину. Вдруг из толпы выскочили два подростка и повязали им крепкие кушаки. Великан довольно фыркнул, подошёл и взялся за кушак соперника ладонями вверх.

- Борьба на поясах, - догадался Константин, потянулся к кушаку великана, но тот резко поднял его над головой.

От неожиданности Константин замахал в воздухе ногами, увидев, как хозяин представления собирал ставки. Соперник поднял голову и противно оскалился, а толпа диким хором выдохнула:

- Ооооо...

Константин понял, что сейчас его ударят о землю и ногой сломают спину. Но соперник медленно опускал его, не отводя глаз. Решил сломать стоя, зажав огромными руками. Но едва коснувшись ботинками земли, Константин ударил его ладонями по ушам, схватил за кушак, присел и, как учил отец, изо всех сил оттолкнулся от земли. Великан приземлился на голову почти вертикально, а Константин через своих бросился бежать на крейсер. Через два квартала оглянулся – соперник бежал за ним. Наконец, спасительный крейсер! В свой кубрик! В дверь посыпались удары. Страх совсем одолел и он почему-то полез под койку своего помощника, но спрятаться не смог – ближе к стенке лежали небольшие ящики. Запаниковал, но вспомнил, что дверь железная, не сломать. Однако оставался под койкой пока не услышал голос Шеина. Перед тем как открыть дверь кубрика, вскрыл ящики. Динамит!

Утром на корме расстреляли его помощника. Тот успел крикнуть:

- Смерть империализму! Да здравствует революция! – и свалился под винты.

- Вот тебе “Георгий”, - сказал Шеин, вешая крест на грудь.

– За отца Фёдора, за бой и динамит. Эсэром оказался, хотел взорвать.

- Хааааааа… - жадно вдохнул солёный, как море, воздух и увидел перед собой очертания крейсера.

- Лови! – крикнули с борта. Рядом упал спасательный круг.

- Зараз, братцы, зараз… Отдышаться бы…

- Не мешкай! Палят! Влезай в круг!

…Ахтуба текла спокойно, шевеля изогнутые ветви ив. Вспомнился младший брат Матвей. Отношения разладились, когда он вытащил из фуражки бело-сине-красный овал и вставил красную звезду. Через год уехал в Пришиб, в 1919-ом переименованный в Ленинск, а потом дальше на повышение в Царицын, ставший Сталинградом. Константин возненавидел брата, когда тот в 1921-ом приехал из Пришиба в кожаной куртке с револьвером, пятью рабочими с винтовками и девятью телегами. Отняли всё зерно. Константин бросился на него, но Матвей остановил револьвером в грудь.

- Смотри, останутся сиротами!

Но в этом феврале Матвей приехал на хутор один и сразу к нему в хату. Позвал в сени, горячо зашептал:

- Колхозы теперь будут.

- Как это?

- В крепостное опять загонят, а у кого что есть - отберут и в Сибирь. Продай всё подчистую, а в сельсовет снеси заявление – так мол и так, землю желаю добровольно передать пролетарскому государству и помощнику его крестьянству. Успей до конца марта. И форму с медальками в печь да в Ахтубу. А ещё всплыло дело Киквидзе. Помнишь такое? Красный комдив. Хутор Зубриловский под него назовут.

- Не успели мы тогда с Митяшевым. Твои чекисты из Петербурга его застрелили.

- Знаю. Теперь всегда говори Ленинград.

… Константин тяжело поднялся с бревна, уперевшись ладонью в колено. Достал из кармана два Георгиевских креста, разложил на ладонях и долго смотрел. Наконец, решился и бросил на середину Ахтубы.