Не зрение, понял он. Не слух. Она чувствует его. Не тело — что-то в теле. Покалывание в руках, гул в голове — она чувствует это.

Второй прыжок.

Артём нырнул вбок, выкатываясь из укрытия наружу. Камни ободрали бок. Ночной воздух ударил в лицо — красный свет, фиолетовые тени, запах пряной травы. Он вскочил, развернулся.

Тварь выскочила из укрытия — текучим движением, перелившись через камни, как вода через порог. Остановилась в пяти метрах. Голова — на него. Щель-рот сочилась серым светом. Из неё капало — не слюна, а что-то сухое, похожее на пепел, светящийся и гаснущий в воздухе.

Артём держал нож перед собой. Клинок — десять сантиметров. Смешно. Против этого — смешно. Но другого нет.

Думай.

Без глаз. Чувствует меня на расстоянии. Быстрая. Сильная. Лёгкая — камни при ударе не хрустнули, значит, масса меньше, чем кажется. Лёгкая — значит, уязвима к ударам? Полупрозрачная кожа — тонкая? Тонкая — значит, нож может работать. Если попаду.

Если.

Тварь двинулась — не прыжком, а бегом, огибая его по дуге, как волк. Артём поворачивался вслед, держа нож между собой и ей. Расстояние — четыре метра. Три с половиной. Три.

Она бросилась.

Не на него — мимо. Рассекающий удар когтями, на бегу. Артём отпрянул, но недостаточно быстро: три параллельных пореза вспороли ткань жилета и кожу на левом предплечье. Боль — острая, чистая, яркая. Кровь — тёмная в красном свете — побежала по руке.

Тварь развернулась в шести метрах. Голова — на него. Качнулась. Она знала, что попала. Артём видел, как вертикальная щель раскрылась шире — словно улыбка.

Он прижал раненую руку к телу. Порезы глубокие, но не до кости — мышцы целы, пальцы двигаются. Кровотечение — обильное, но не артериальное. Перевязать — потом. Если будет «потом».

Она быстрее меня. Сильнее. Знает, где я. Я не могу от неё убежать, не могу спрятаться. Остаётся — драться.

Или.

Он вспомнил факелы. Палки с обмотанной травой, оставленные у входа в укрытие. В трёх метрах за спиной.

Огонь.

Артём отступил. Шаг. Другой. Тварь следовала — держала дистанцию, покачивала головой. Она не торопилась. Она играла. Или оценивала — после первого удара, который прошёл слишком легко, она, возможно, ждала чего-то большего.

Спина упёрлась в валун. Артём скосил глаза — факелы. Два. Лежат на камне, рядом с кучкой хвороста. В полуметре от его правой руки.

Тварь замерла. Качание головы прекратилось. Она выбрала.

Артём схватил факел правой рукой, перехватил нож в левую — раненую, влажную от крови, — и щёлкнул зажигалкой.

Искра. Пламя. Восковой налёт на траве занялся — медленнее, чем хотелось бы, но занялся: жёлтый, дымный огонь, пахнущий горелым маслом.

Тварь отшатнулась.

Не от жара — от света. Она — безглазая, слепая — почувствовала огонь и отдёрнулась, как человек отдёргивает руку от раскалённой плиты. Рефлекс. Инстинкт. Страх.

Артём выставил факел перед собой. Пламя — маленькое, неровное — освещало пятачок камней и тварь. Та пятилась. Голова мотнулась вправо-влево, вверх-вниз. Вертикальная щель сжалась в тонкую линию. Из неё вырвался звук — первый слышимый звук, который тварь издала: не рык, не визг, а скрежет, как стекло по стеклу. Звук отвращения.

Артём шагнул вперёд. Факел — перед собой. Нож — сбоку. Тварь отступала — быстро, отрывисто, как паук, которого ткнули палкой. Четыре метра. Пять. Шесть.

Факел чадил. Трава выгорала. У него — минута, может, две, прежде чем пламя дожрёт обмотку.

Не хватит.

Тварь остановилась. Голова — на него. Качание возобновилось — медленнее, расчётливее. Она адаптировалась. Первый шок прошёл. Огонь ей неприятен — но не смертелен. Она ждала, когда пламя погаснет.

Она умнее, чем выглядит.

Артём почувствовал, как гул в голове нарастает. Не от страха — хотя страх был, был огромный, заполнявший грудную клетку ледяной водой, — а от чего-то другого. Покалывание в руках стало жжением. Ладони горели — не от огня, от чего-то внутри. Как будто кровь превратилась в электричество и искала выхода.

Факел погас.

Тварь бросилась.

В полной темноте — нет, не в полной: красный свет Рена, фиолетовый свет Осколка, — тварь летела на него, и Артём видел её: бледное, безглазое, голодное, с раскрытой щелью рта, из которой хлестал серый свет, — и он понял, что не увернётся, что она слишком быстра, что это конец.

И тогда что-то внутри него — та струна, которую тронула колонна, та частота, на которую настроился гул — порвалось.

Свет вышел из его рук.

Не свет — молния. Чёрно-золотая, ветвящаяся, живая. Она не ударила тварь — она прошла сквозь неё, как нитка через ткань. Воздух лопнул — не звуком, а давлением, ударной волной, которая отбросила Артёма назад, швырнула спиной на камни, выбила дыхание. Свет полыхнул — на мгновение стало ярче дня, ярче двух солнц, ярче всего, что он видел, — и погас.

Тишина.

Артём лежал на камнях. В ушах — звон. Перед глазами — чёрные пятна. Руки — онемели, от кончиков пальцев до локтей, как после удара током. Не чувствовал ни ножа, ни камней под ладонями. Только тепло — угасающее, но настоящее — в центре каждой ладони.

Он сел. Моргнул. Зрение возвращалось — медленно, пятнами.

Тварь лежала в трёх метрах от него.

Она не двигалась. Она — распадалась. Бледная кожа осыпалась, как пепел: не гнила, не разлагалась — рассыпалась, превращаясь в серую мерцающую пыль, которую подхватывал ветер. Сначала — конечности. Потом — тело. Потом — голова. Через тридцать секунд от твари осталось лишь пятно пепла на камнях — и оно тоже таяло, всасываясь в щели, как вода в песок.

Через минуту не осталось ничего.

Ни трупа. Ни крови. Ни запаха. Как будто существо никогда не существовало.

Артём смотрел на пустое место. Потом — на свои руки.

Чувствительность возвращалась. Покалывание — слабое, затухающее. Руки выглядели обычно: ободранные, грязные, с засохшей кровью на левом предплечье. Никакого свечения. Никаких следов.

Но он чувствовал. Внутри — глубоко, в том месте, где раньше был гул, — теперь была пустота. Как после выдоха, когда лёгкие пусты и ждут нового вдоха. Что-то вышло из него. Что-то настоящее.

Он не знал, что это было.

Он знал, что оно его спасло.

Руки начали трястись. Не от холода — от отката. Адреналин уходил, и за ним, как за отливом, обнажилось дно: страх, который он не позволил себе чувствовать во время боя. Страх накрыл его волной — тошнотворный, детский, всепоглощающий. Артём согнулся, упёрся руками в колени и дышал — медленно, через нос, как учили в армии: четыре счёта вдох, четыре счёта задержка, четыре счёта выдох. Раз. Два. Три. Четыре.

Дрожь ушла на двенадцатом цикле.

Он выпрямился. Достал аптечку. Промыл порезы на предплечье — три параллельных борозды, глубиной в полсантиметра, ровных, как от хирургического скальпеля. Перекись вспенилась. Наложил повязку — бинт, плотно, аккуратно. Руки работали сами, на мышечной памяти. Перевязка — навык, вбитый в армии. Навык не думает. Навык просто делает.

Повязка на месте. Кровотечение остановлено. Руки всё ещё покалывали, но слабо — далёкое эхо.

Артём сел на камень и достал блокнот.

Карандаш дрожал в пальцах — совсем чуть-чуть, но он видел. Написал:

«Ночь 1. Нападение неизвестного существа. Характеристики: четвероногое, ~40 кг (?), безглазое, реагирует на [???], боится огня. При гибели — распадается в пепел. Следов не оставляет.»

Пауза. Он смотрел на следующую строку. Карандаш завис.

Написал:

«Из рук вышла молния. Чёрно-золотая. Убила существо. Не знаю, как. Не знаю, что это. Ладони покалывают. Чувствую гул изнутри — слабый, но постоянный.»

Ещё пауза. Длиннее.

Написал:

«Это не галлюцинация. Порезы настоящие. Боль настоящая. Молния была настоящей. Значит — я изменился. Или этот мир меня изменил. Или колонна.»

Он подчеркнул слово «колонна» двумя линиями.

«Пункт 4 добавлен: разобраться, что со мной происходит.»

Закрыл блокнот. Убрал в карман.

Посмотрел на свои руки — снова. Обычные руки. Инженерные руки. Руки, которые строили мосты и ломали стены.

Руки, из которых час назад вышла молния.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он восстановил заднюю стенку укрытия — кое-как, в темноте, одной рукой (левая болела). Набросал травы. Второй факел — целый — положил рядом с головой, зажигалку — под руку. Нож — не убирал, держал в правой.

Лёг. Уставился в темноту потолка.

Сон не шёл. Гул в голове — тихий, ровный, терпеливый — не давал. Артём лежал и слушал его, и впервые задал себе вопрос, который избегал весь день:

Что, если я не смогу вернуться?

Вопрос был огромным. Бездонным. За ним — мать, которая будет звонить каждое воскресенье на телефон, который никто не возьмёт. Ринат, который видел обрушение и, возможно, думает, что Артём мёртв. Квартира в Екатеринбурге с неоплаченной коммуналкой. Недоделанный проект на стройке. Блокнот с чертежами на рабочем столе — не этот блокнот, другой, с расчётами нагрузки на перекрытия третьего этажа. Чайник, который он не выключил утром. Или выключил? Он не помнил.

Мелочи. Жизнь состоит из мелочей, и когда их отнимают разом — остаётся пустота, похожая на ту, что внутри, где раньше был гул.

Артём закрыл глаза.

Не сейчас. Утром. Утро — для вопросов. Ночь — для выживания.

Он лежал, слушал гул, держал нож и ждал рассвета.

Рассвет пришёл — сначала белый, потом красный. Два солнца, два рассвета. Артём встретил оба с открытыми глазами.

Он не спал.

Он был жив.

На данный момент этого было достаточно.

Утро принесло голод.

Не острый — ноющий, фоновый, как зубная боль, к которой привыкаешь, но которая никуда не уходит. Артём не ел почти сутки. Тело напоминало об этом деликатно, но настойчиво.

Он встал, размялся, проверил повязку. Кровотечение остановилось; порезы подсохли, края ровные. Воспаления — пока нет. Левая рука работала, хотя при резких движениях стреляло болью.

Вышел к ручью. Напился. Умылся. Наполнил единственную ёмкость — пластиковый стаканчик из аптечки, двести миллилитров. Смешно. Но лучше, чем ничего.

Еда. Он осмотрел кусты с чёрными плодами. Понюхал. Запах — сладковатый, вяжущий. Раздавил один между пальцами: мякоть — тёмно-фиолетовая, с мелкими семенами. Не похоже ни на что знакомое.

Он вспомнил правило, которое вдалбливали на курсе выживания: при неизвестных растениях — тест в четыре этапа. Приложить к коже. Приложить к губам. Положить на язык, не глотая. Съесть крохотный кусочек и ждать восемь часов. Долго. Но спешка — это отравление.

Артём приложил мякоть к внутренней стороне запястья и стал ждать.

Пока ждал — поднялся на самый высокий валун и осмотрел горизонт.

Равнина — та же. Горы на востоке — те же. Но на юге — дым. Тонкий серый столб, поднимающийся вертикально (ветра нет), на расстоянии... пятнадцать километров? Двадцать? В этом прозрачном воздухе — чёрт его знает.

Дым.

Дым — это огонь. Огонь — это разум. Животные не жгут костров.

Артём достал блокнот. Отметил направление, оценил расстояние.

«Юг, ~15–20 км. Дым. Костёр? Поселение? Нужна разведка. Но: раненая рука, нет еды, нет оружия кроме ножа. Идти — риск. Не идти — медленная смерть от голода.»

Решение: ждать результата теста с плодами. Если съедобны — есть. Восстановить силы. Идти на юг завтра утром.

Ягода не вызвала раздражения на коже.

Артём приложил мякоть к губам. Подождал полчаса. Никакого жжения.

Положил крошечный кусочек на язык. Вкус — кисло-сладкий, с горчинкой, как у тёрна. Не неприятный. Подождал час. Желудок — в норме.

Съел половину ягоды. Стал ждать.

Ждал и думал о молнии.

Чёрно-золотая. Из рук. Убила тварь. Пустота внутри после — как после физического усилия, как после тяжёлого подъёма, когда мышцы отказывают.

Если это — энергия... то она конечна. Я «выдохнул» её вчера. Сейчас — «вдыхаю» снова. Гул — это процесс восполнения?

Он поднял правую руку. Растопырил пальцы. Сосредоточился на покалывании — попытался направить его к ладони, как направляешь усилие в мышцу.

Ничего.

Попробовал иначе: закрыл глаза, прислушался к гулу. Он был — ровный, низкий, как басовая нота. Артём попытался потянуть его к руке — мысленно, как тянешь провод к клемме.

Искра.

Крохотная — с ноготь мизинца — чёрно-золотая, проскочившая между указательным и средним пальцами. С сухим треском, как от статики. И запах — озон, тот же, что от колонны, что от твари.

Артём уставился на свою руку.

Искра погасла. Покалывание ушло — резко, как будто он выдернул вилку из розетки. Пустота внутри — маленькая, едва заметная, но та же: он потратил что-то.

Он медленно опустил руку.

Записал в блокнот:

«Эксперимент 1. Концентрация на ощущении → направление к ладони → искра (малая). Контролируемая? Частично. Воспроизводимая? Нужно проверить. Энергозатратная — да (ощущение «расхода»).»

Ниже — аккуратным почерком, как в лабораторном журнале:

«Гипотеза: энергия поступает из окружающей среды (гул = фоновое поле?). Тело — проводник (или резервуар?). Выброс — возможен при концентрации. Масштаб зависит от накопленного запаса (?).»

Ещё ниже — уже не аккуратно, торопливо:

«Я не сумасшедший. Я — инженер в мире, где работает магия. Если магия — это энергия, значит, у неё есть параметры. Напряжение. Сила тока. Сопротивление. Мощность. Нужно измерить. Нужно понять. Нужно КОНТРОЛИРОВАТЬ.»

Он подчеркнул последнее слово трижды.

Ягоды не вызвали отравления. Артём съел горсть — осторожно, по одной, с перерывами. Голод отступил. Не ушёл — отступил, как тварь отступала от огня: неохотно, временно.

К вечеру он развёл костёр. Маленький, укрытый за валунами — видимость минимальная, тепло максимальное. Решение было осознанным: если тварь вернётся (или придёт другая) — огонь нужен. Риск привлечь внимание — приемлемый. Он уже привлёк внимание, когда молния расколола ночь. Если что-то слышало — оно уже знает, где он.

Костёр горел. Тени плясали на валунах. Красное солнце опускалось к горизонту — медленнее, чем вчера, или ему казалось. Осколок поднимался — фиолетовый, неровный, внимательный.

Артём сидел у огня и повторял эксперимент.

Вторая искра — чуть больше первой. Между большим и указательным пальцами, с треском и запахом озона.

Третья — не получилась. Пустота внутри сказала: хватит. Он послушал.

Он достал блокнот и начал чертить.

Не слова — схему. Электрическую. Контур: источник (окружающая среда) → проводник (тело) → нагрузка (выброс). Между источником и проводником — резистор (что-то ограничивает поступление). Между проводником и нагрузкой — ключ (сознательное решение, концентрация). Параллельно нагрузке — конденсатор (накопление в теле: чем дольше не расходуешь — тем больше запас?).

Схема была условной — метафорой, не описанием. Но метафоры — начало понимания. Всегда.

Артём смотрел на схему и думал: Если бы отец это видел, он бы сказал — «Нарисуй красивее, Тёма, линии должны быть ровными». И был бы прав.

Он улыбнулся.

Впервые за сутки.

Потом записал:

«День 1 (полный). Жив. Ранен (легко). Нашёл воду, укрытие, условно съедобные плоды. Убил неизвестное существо. Обнаружил способность генерировать электрический (?) разряд. Завтра — юг, к дыму. Если там люди — контакт. Если не люди — разведка и отход.»

Он закрыл блокнот. Положил на колено. Посмотрел в огонь.

Мама позвонит в воскресенье.

Он отогнал мысль. Не сейчас. Не здесь. Не у этого костра.

У этого костра — другие задачи. Выжить. Понять. Найти людей.

Он подбросил ветку в огонь и стал ждать ночи.

Ночь пришла. Тихая. Без тварей. Без молний.

Только гул — ровный, терпеливый, бесконечный — и два солнца, сменяющих друг друга, как часовые на посту.

Артём уснул на рассвете — белом, чистом, чужом.

Ему снилась мать. Она стояла у кухонного стола и говорила что-то, чего он не слышал. Потом улыбнулась, махнула рукой — иди, мол, иди — и он пошёл, и стол стал равниной, и кухня стала небом, и два солнца смотрели на него сверху, как два глаза, один белый, один красный.

Он проснулся. Встал. Собрал вещи.

Пошёл на юг.