III

Люди.

Вижу я, как выходят тени из окон,

подражая своим хозяевам,

что узниками спят в домах…

как дышат мраком улицы,

будто лик больной…

как спадает с деревьев тьма времен

в пышной зелени…

как припадают к чашкам с кофе губы,

тщетно ищущие покоя в объятиях любви…

Вижу я людей,

объятых пламенем пустоты

в агонии благоденствия,

вижу, как они смотрят в небо,

что сковало зеркало льда на земле,

и как они извергают свои слезы солью

по потерянным дорогам Галифакса…

Двери лифта открываются.

Внутрь женщина заходит, в тоску одетая.

На лице ее одиночество спит

потухшим месяцем.

Бедствие ее велико —

множит пространство лифта зеркало испуганное.

В тишине поднимаемся в пучину дна.

Дрожат слова

по ту сторону молчания.

Стирает наши имена во прах

ветер злой где-то там,

за стенами,

пока сливаемся с бледной тенью себя.

Остановка.

Мертвый голос из динамика

безжизненно молвит —

встречает нас этаж,

потерянный

в лабиринтах параллельного часа.

Соцветия дверей

вдыхают в нас запах просроченный.

Входим в чужое,

свой образ впотьмах нащупывая.

Регулировщик дорожного движения

со знаком STOP.

Как поплавок в море города,

лишенного глубины.

В задиристом характере одежды

прослеживается ребенок брошенный.

Истоптанная обувь.

Заправленные в носки штаны.

Залихватская шапка на макушке.

И яркий зелено-оранжевый жилет спецодежды.

Канадский стиль.

В одутловатом примороженном лице

отбывает свой срок детство.

Это хороший заключенный.

Он вежлив,

потому что надеется

на досрочное помилование Системы.

В его глазах надежда бездонна,

как сама смерть.

Он выходит на дорогу,

поднимает похожий на чупа-чупс знак STOP —

смирно стоят дома в округе —

не движутся дни

в пламенеющем леднике времени.

Машины и люди проносятся мимо регулировщика —

уносят свои жизни в даль,

в тот миг,

когда его собственная остановилась навсегда.

Sorry!

В переводе с истины это слово означает:

«Мне так жаль, что я приблизился к тебе:

в действительности все, что я хочу,

это побыстрее забыть тебя

и не иметь к тебе никакого отношения —

мне плевать с высокой горы на тебя и на то,

как ты живешь —

ты не моя проблема».

«Sorry!» —

приблизившись, человек улыбается

и сразу удаляется в глубокую пучину небытия.

Совсем недолго я живу в его сознании

блеклым трескающимся фотоснимком.

Затем это видение приобретает искаженную форму

и осыпается где-то за чертой памяти —

там,

где небо выпило разум

из обнаженного ока плотного грунта.

Молодая канадка идет навстречу…

Ее волевые черты лица

одновременно мускулисты и утонченны.

Сильные ноги.

Стая крестоносцев мерещится над ней

победоносным ореолом.

Ее лицо

выпивает всю видимую картину улицы.

Орущая мякоть плоти.

Я сбегаю из своего тела

и набрасываюсь на ее голую промежность

своей кожей.

Наши сексуальные демоны

разрывают сосуд нашей жажды.

Мы пьем друг друга

каждой потной порой.

Химия запахов.

Дерна волос.

Чудовищный смерч лихорадки

в самом эпицентре экстаза…

Канадка продолжает идти,

минуя меня.

Спереди появляется еще одна.

Первый образ умирает.

Центр города.

На улице стоит бородатый викинг.

Вместо доспехов,

на нем современная стильная одежда.

Он стоит и ест орешки,

будто мясо своего врага.

Он застрял где-то на перекрёстке дорог

и веков,

потому что он растерял себя.

Он не помнит прошлого.

Он не из этого времени.

Его жизнь недееспособна,

потому что он не знает,

Конец ознакомительного фрагмента.