– Подходит. Молодца. – Артём одобрил Пашкину правку и прочёл то, что он написал.

– Штамп есть?

– Так точно. – Пашка шлёпнул на бумагу фиолетовый штамп канцелярии и подвинул ультиматум для подписи.

– Видишь, какие времена, Павел, не до церемоний! – продолжал вещать товарищ Артём. – Ультиматумы на клочках бумаги ваяем, подписываем на коленке – ну ничего, будет ещё наше время…

Конечно, Павел тоже понимал, что в такой форме подобные вещи не делаются, но ведь и дипломатической миссии Республика тоже не имеет и, в конце концов, главное здесь не форма, а суть: мы будем биться и лёгкой прогулки у вас, господа Гансы, здесь не получится.

Ремизов периодически наведывался к Черепанову, и совершенно не всегда ему удавалось Павла застать на месте. Так как ординарец должен неотлучно находиться при своем командире, то Павел Черепанов принимал деятельное участие в работе эвакокомиссии, главой которой был товарищ Артём. Дни напролёт они носились между фабриками, заводами, учреждениями и железной дорогой. Вагоны были в большом дефиците, как и паровозы, и не единожды Черепанов был свидетелем того, каких усилий стоило выполнить поставленную задачу. Люди работали почти непрерывно, ночуя на местах, да и сами они не единожды спали в кабинете на стульях.

Кузьма Ильич появлялся в самый неподходящий момент и всегда старался разговаривать с Павлом тет-а-тет, из чего Черепанов сделал вывод, что Ремизов имеет на него какие-то свои планы.

– Павел Трофимович, как успехи? – услышал сзади знакомый голос Пашка.

– Справляемся, как видите! – ответ был кратким и вполоборота, Пашка сверял текст приказа со своими черновиками.

– На таких, как вы, революция держится. Не люди – кремень! – Ремизов попытался обратить на себя внимание ординарца.

– Кузьма Ильич, чего это вы сегодня такой торжественный? У нас митинг?

– Да… Недосып даёт о себе знать.

– У меня очень мало времени, нам нужно сейчас с товарищем Артёмом уезжать, нельзя ли кратко и по сути?

Конечно, Ремизова, как старшего по званию и по возрасту, покоробил такой резкий ответ, но он не подал виду.

– Нам известна позиция товарища Артёма по автономии Республики, и, зная его довольно резкий характер и способность к решительным действиям, шагам, так сказать… – Ремизов достал папиросу.

– У нас здесь уговор – не курить. – Павел знал склонность Кузьмы Ильича заходить к сути издалека и постарался обрубить его длинный монолог. – Давайте к теме сразу!

Ремизов спрятал папиросу в довольно дорогой портсигар и продолжил:

– Так вот, зная эти его стороны, мы хотели бы предостеречь товарища Артёма от необдуманных шагов.

– Предостерегайте. Я тут при чём? – Павел начинал уже откровенно злиться.

– Для того чтобы предостеречь, нужно знать, от чего, а вы с ним денно и нощно. Мы не можем влиять на принятие решения в ходе какой-нибудь дискуссии товарищей, но с вашей помощью предостеречь – это в наших силах.

– Послушайте, Ремизов! Я никого предостерегать не буду.

– А от вас этого и не требуется. О всех скользких моментах отношений товарища Артёма и товарищей в Питере вы и так информированы. Если, по вашему мнению, собирается гроза – успейте мне об этом сообщить.

– Раньше такая работа называлась – провокатор на службе охранки.

– Вы молоды и горячи, так же как и ваш руководитель, я сделаю на это скидку, но выражения всё же выбирайте! – Ремизов уже сам находился на взводе.

– Кузьма Ильич, мы говорили о том, что моя функция – предостеречь товарища Артёма от непродуманных и отчаянных шагов, которые могли бы угрожать его личной безопасности и здоровью. Не более. Если вы рассчитывали найти во мне стукача, то ставка неправильная. И оставим эту тему без дальнейшего рассмотрения. Курить идите на улицу.

– Рассчитывал, да, но не стукача, а единомышленника в нашем общем деле. Вижу, что ошибся в вас.

– Не смею задерживать, – подчёркнуто официально закончил Павел и стал собирать бумаги.

Об этом их разговоре с чекистом Пашка тогда не стал рассказывать Артёму – это было ниже его достоинства. Жаловаться было не на что, а в том, что он отказался быть информатором, не было ничего странного.

Немцы таки зашли в Харьков, но нашли многие цеха и паровозные депо пустыми. И война, которую товарищ Артём объявил кайзеру, по сути своей оказалась проигранной. Уж слишком были неравны силы, и самое главное – судьбу этой интервенции невозможно было решить ни из Харькова, ни из Луганска…

– Ну, как тут наш больной? – спросил доктор, не вынимая левой руки из кармана халата. Если бы не пенсне и чистый русский говор, то его вполне можно было бы принять за кавказца – крупный нос и чёрные, смоляные, вьющиеся волосы создавали такое первое впечатление.

– Температурит… – Лиза внимательно смотрела на врача, который сейчас был для неё олицетворением всех высших сил.

– Не волнуйтесь, душечка. Не волнуйтесь. Вы вовремя оказались в нашем госпитале. Ничего критического, болезнь протекает, как и положено. Ещё пару-тройку дней это будет продолжаться. Но с таким уходом, какой за товарищем Сергеевым, я уверен, он быстро пойдёт на поправку. – Это был комплимент в сторону Лизы, которая, как только ей позволили, от мужа не отходила и ночевала рядом на стуле.

Пашка смотрел на доктора и живо представил себе, как тот разговаривает с кавказским акцентом, и казалось, что вот сейчас достанет откуда-нибудь спички и станет раскуривать трубку. Как Коба тогда, в вагоне. Да, судьба свела Черепанова со многими яркими личностями, но образ Сталина отложился у него в памяти отдельной строкой.

Когда они в начале лета оказались под Царицыном, судьба закинула его в штабной вагон, где он стал свидетелем встречи давних знакомых.

– Ай, вай! Генацвале! – Усач, который на правах хозяина занимал единственный письменный стол, встал, снял фуражку и обнял гостя.

– Коба, а ты начал седеть! – Артём, не отпуская Сталина, оглядел его виски.

– Слушай, седеть или сидеть? – искренне рассмеялся кавказец. – Если ты меня за столом застал, так это не значит, что я штаны протираю!

– Зная твой темперамент, в этом сомневаться не приходится.

– Садись лучше ты, дорогой! – Сталин указал на свободное место на диване. – Что, ты драпал из Харькова?

– Приняли решение оставить город, ушли в Луганск.

– Понимаю, решение здравое. Нужно собраться с силами и вернуться, а у нас не то что штыков, у нас хлеба не хватает для рабочих, которые эти штыки куют. Наверное, не все достаточно хорошо работают, если где-то хлеб есть, а в Москве его нет. Вот, прибыл навести порядок в этом вопросе. Продовольственная мобилизация.

– Товарищ народный комиссар по делам национальностей занимается продовольствием? – Артём искренне удивился.

– А ты что, на грузчика в Австралии учился? Или на наборщика газет, а? – Сталин хитро улыбнулся. – Сейчас стоит такая задача: нужно будет воевать – товарищ нарком по делам национальностей сможет воевать.

– Понимаю, понимаю…

– Слушай, как твоего мальца зовут? – Сталин кивнул в сторону Пашки.

– Павлом его величать.

– Павел, а ну-ка, завари нам чайку. И себе. Кипяток в чайнике. Ему можно доверять?

– Как мне. Парень молодой, но из нашего племени. Ординарец.

Сталин продолжил:

– Ты говоришь, продовольствием приходится заниматься? Да тут, куда ни глянь, есть чем заниматься. – Сталин раскурил трубку. – Товарищ Троцкий отдал Красную Армию на откуп белогвардейским генералам. Где это видано, Том? Этот Снесарев носит генеральскую форму с погонами! А Троцкий ему доверил округ! Мы для них грязь, подковёрная пыль, понимаешь, а они образованные и белая кость.

– Но Снесарев же дал присягу.

– Что это меняет, Том? Он царю тоже присягу давал, так какой присяге он верен? Первой или второй?

– Человек от станка не сможет управлять полками, ты же понимаешь. У нас жесточайший дефицит кадровых военных. Погибнуть самому и загнать в гроб за собой ещё один полк – много ума не надо, а вот победить с минимальными потерями – это нужно знания иметь. Ильич тоже так считает, так что ты не горячись.

– Товарищ нарком по нацвопросам, что, знания имеет? – эмоционально ответил Сталин. – Товарищ нарком академий не заканчивал, но приехал сюда за пшеницей и видит саботаж. Что, ты бы молчал, а? Не-е-е-т… Ты бы ругался! И я ругаюсь! Слюнтяи все считают, сколько штыков на нас идёт в то время, когда окопы рыть нужно. Троцкий развесил свои уши и верит, всё ездит на своём бронепоезде. Слушай, а может, он это всё и организовал, а?

Пашка давно заварил чай, но никак не решался его принести, потому что в другом конце вагона беседа приобретала уж очень эмоциональную окраску.

– Так ты, Иосиф, договоришься до того, что и я предатель…

– Ты? Не-е-е-т. Ты, Том, дулю в кармане не держишь! А Лев Давидович держит. Ты говоришь и со мной, и на митинге одно и то же. Я тебе верю. А Лев Давидович сначала выступает с трибуны так, что у него самого и у всех коней в дивизии волосы дыбом встают, а потом пишет кляузы, что Ворошилов – безответственный простак и бездарный полководец. Понимаешь, Том? Это наш Клим, который сюда прорвался с рабочими отрядами!

– Ну, в отваге и таланте Клима сомневаться не приходится, тут он, конечно, перегнул. Я-то знаю, сколько вёрст вместе с Ворошиловым по фронтам пропылили…

– Так вот и я уверен. Военспецы не могут командовать. Пусть советуют, а мы взвесим всё, проверим и сами сделаем.

При выходе из вагона Артём похлопал Пашку по спине:

– Видал, как истина рождается? В споре.

– Ох, и горячий этот ваш товарищ нарком по делам национальностей! – Пашка до сих пор не был уверен в том, что правильно сделал, что остался в вагоне.

– Горячий, но справедливый. Решительный тоже. И не любит, когда с ним спорят. Вот молчит, а потом если начнёт доказывать что-то – не отступит никогда, даже если не прав. Таких, как он, немного, но они очень нужны. Видишь – за всё берётся.

Эту истину – что нужно уметь всё, что тебе поручают, а может, и ещё немного больше, Пашка тогда усвоил твёрдо. Северный Кавказ и Украина, опять Бахмут – везде они занимались разной работой: от обеспечения армий и до подготовки восстания. Казалось, уже остановились в ставшем родным для Черепанова Донбассе, появилась мирная административная работа – Артём был избран председателем Донецкого губкома, как снова всё сломалось, и пушки помешали Пашке забрать к себе Полину. Для молодожёнов такая долгая разлука была невыносима.

Фёдор Андреевич пришёл в себя, горячка почти спала, и Лиза тоже успокоилась. Всё происходило так, как прогнозировал врач, похожий на грузина.

– Доктор говорит, долго жить буду. – Сухими губами прошептал Артём, который после нескольких дней изнурительной борьбы с болезнью был сам на себя не похож.

– Ох, и напугал ты, Фёдор! – Елизавета искренне радовалась тому, что наконец-то могла удостовериться, что самая большая опасность уже позади.

– Да ладно вам! Пойдём на поправку.

Лиза встала, намочила компресс, положила мужу на лоб и вышла переговорить с доктором.

– Фёдор Андреич, может, не к месту, но я должен спросить… – Павел жалел, что не задал этот вопрос ещё в обозе, когда была возможность поговорить. – Ленин подписал указ о ликвидации Республики. Это что получается, всё было даром? Он что, с самого начала был против?

– Ну, нашёл ты время, браток, для лекций…

– Вы простите, но столько сил, столько времени, и что теперь?

– Да, Пашка, Ленин был против. Почему у нас получилось? Потому что делали, а не спрашивали. Получилось ли? Не нам судить. Наверно, не всё. Но это не значит, что нужно руки опускать, что это ты захандрил? Разве важно, как республика называется? Всё ещё впереди – и работа, и борьба.

Дверь палаты открылась:

– Всё, всё… Уж никак не наговоритесь. Ещё успеете, мне укол надо поставить. – Медсестричка убедительно показала Пашке глазами на дверь и поставила на тумбочку свою кювету со шприцами.

Катастрофа

Тула изнывала от жары. Солнце ещё не достало до той стороны вокзала, которая выходила на перрон, поэтому все участники торжественной встречи аэровагона прятались в щадящей тени здания.

Делегация от Российского коммунистического союза молодёжи состояла в основном из девушек приятной наружности, одетых в одинаковые кофточки с матросским вырезом и синим бантом впереди. Несколько молодых людей, одетых тоже по случаю праздника в одинаковые рубашки и светлые брюки, переминались с ноги на ногу, опираясь на древки транспарантов «Приветствуем делегатов Третьего конгресса Коммунистического интернационала!», за что постоянно получали от своего старшего: «Стань ровно, не позорься!» Тут же, на перроне, среди множества прочих встречающих делегаций, руководителей разного ранга и просто любопытствующих зевак чинно беседовали между собой железнодорожники, обсуждая то, чего ещё не видели. Устройство аэровагона вызывало у спецов неподдельный интерес – чего же в нём больше, вагона или, собственно, «аэро»? Ещё одним предметом спора был вопрос о том, почему первый рейс этого агрегата был назначен именно в Тулу: из-за того, что их участок пути образцовый и имеет самый низкий коэффициент аварийности, или по причине наличия красивого здания вокзала? Мнения разделились, но спорить никто особо не хотел – и сам вокзал был гордостью туляков, и железнодорожный узел, который находился в их ведении, считался одним из лучших на Московской дороге.

Тяжелее всего было оркестрантам. Одетые в белую парадную форму, они стояли в две шеренги возле центрального входа, готовые в любой момент дать марш. Тут же, прямо возле здания вокзала, была сколочена невысокая сцена с перилами, щедро украшенная хвойными гирляндами и красными лентами.

Вокзальные грузчики могли бы коротать время в своей прохладной каптёрке, благо здание вокзала было каменным, с толстыми стенами и сейчас внутри было спасение от зноя, но любопытство брало верх: ради прибытия какого-то чуда техники изменили расписание поездов, что само по себе было невозможно в принципе – расписание на железной дороге это как устав у военных. Его необходимо знать наизусть, свято соблюдать и чтить. Каждый знает, что он должен делать в любую минуту, – от машиниста локомотива до грузчика, иначе сложный железнодорожный механизм даст сбой, а за это можно поплатиться как минимум работой, а как максимум – свободой. Однако расписание на сегодня, 24 июля, было изменено по случаю такого неординарного события – в Тулу с испытательным рейсом прибывал аэровагон из Москвы, на борту которого (или в вагоне которого) находились делегаты конгрессов Коминтерна и Профинтерна, сам изобретатель этого чуда техники – Валериан Абаковский и товарищ Артём.

Павел Черепанов ещё раз обошёл весь перрон вместе с начальником вокзала, желая убедиться в том, что всё готово и идёт согласно плану. Он прибыл сюда вчера поездом Москва – Харьков для осмотра и проверки готовности приёма высокой делегации. Начальник нервно и часто посматривал то на свои часы, то на вокзальные. До прибытия оставалось несколько минут.

Семафоры были установлены в положение «путь открыт», сам первый путь был свободен, на перроне тульского вокзала многочисленные встречающие услышали звук, совершенно незнакомый этим местам. Такой звук слышали только те, кому посчастливилось видеть самолёты. Это был гул авиационного двигателя. Ни дыма, ни свиста пара, ни специфичного звука паровозного привода – только равномерный гул, снижающийся в своём тоне по мере приближения аэровагона. Такой звук издаёт самолёт при уменьшении оборотов двигателя.

Дирижёр тут же занял место спиной к перрону и лицом к оркестру, но всё равно краем глаза поглядывал в ту сторону, откуда слышался шум. Члены молодёжного коммунистического союза развернули транспаранты, девушки с искренним интересом тоже выглядывали, что же сейчас приедет? Все встречающие повернули головы туда же.

Гул нарастал, меняясь в тональности, и на железнодорожном пути появился агрегат, движимый авиационным двигателем. На перроне его появление было встречено искренними возгласами восторга и бравурным маршем в исполнении военного оркестра.

Двухлопастный винт перестал вращаться в тот момент, когда вагон медленным ходом подошёл к платформе и дальше, уже не издавая такого шума, накатом, плавно сбавляя ход, прибыл к месту назначения – прямо напротив трибуны.

Вагон своим внешним видом отчасти не оправдал ожиданий железнодорожников. Чудо техники действительно было установлено на шасси вагона, но имело меньшие размеры. В тупик профессионалов поставило отсутствие каких-либо окон, позволявших увидеть путь впереди. Абаковский, когда заводил аэровагон на путь, высунулся из бокового окна почти по пояс, и это сразу же бросилось в глаза специалистам. Клиновидный нос, следующий сразу за пропеллером, напоминал корабельный – острый, агрессивный, предназначенный для рассечения потоков воздуха. С вагоном агрегат имел мало общего – разве что дверь и три окна стандартного размера, а первое же окно было необычайно большим.

Начальник вокзала подбежал к двери, чтобы её открыть, но не успел. Дверь открылась внутрь, и товарищ Артём вышел на перрон, отвечая на приветствия встречающих искренней улыбкой и поднятой вверх рукой. Вместе с делегатами он прошёл к трибуне и, дождавшись, пока последний из его попутчиков тоже поднялся, жестом руки попросил оркестр завершить марш.

– Товарищи! Дорогие туляки! Перед вами пример того, как инженерная мысль служит на благо народа, на благо пролетариата! – Перрон взорвался аплодисментами: конечно, аэровагон – это было зрелище, но ведь сам товарищ Артём в нём прибыл! – Благодаря таланту и настойчивости конструктора Абаковского материализовалась техническая идея, которая позволит забыть о громадных расстояниях в нашей стране!

Сам герой скромно остался в вагоне ввиду необходимости проведения регламентных процедур.

– Новейшее изобретение товарища Абаковского развивает скорость до ста сорока километров в час! – Присутствующие ещё раз перебили оратора аплодисментами.

Павел в это время находился в сторонке, рядом с трибуной. Эта поездка не доставляла ему удовольствия, потому как он должен был впервые находиться в разных местах с Фёдором Андреевичем. До сих пор, на протяжении трёх лет, он был рядом каждый день. Не одну тысячу километров намотали они по фронтам и городам. Ординарец не вправе оставить своего начальника. Потому пережил Павел вместе с товарищем Артёмом и эвакуацию из Харькова, и оборону Царицына, и многочисленные поездки в Москву и Петроград. Бои с Деникиным, тиф, Башкирия – на это время пришлось оставить Полину в Харькове, и разлука давалась Паше очень тяжело.

В этот раз Фёдор Андреевич сам отдал Черепанову распоряжение отбыть в Тулу. И не потерпел возражений.

– Ух, и агрегат… Здравствуй, Паша! – Сергеев был сам впечатлён необычным решением Абаковского и очень доволен тем, как прошло путешествие из Москвы в Тулу. – Домчал как ветер! Внутри сидишь – полное ощущение, что в самолёте! Ревёт как зверь!

Товарищ Артём был в восторге ещё и потому, что первыми пассажирами аэровагона стали товарищи – делегаты, соратники из Европы. Знай наших! Воевали несколько лет против внешних врагов и внутренних, жили впроголодь, но победили, страну удержали и теперь созидаем! Езжайте домой, товарищи, расскажите, какие у большевиков конструкторы, какие машины у них уже есть!