Глава 2

Год 1960.

Ничто прекрасное не задерживается надолго, зато неприятности имеют свойство пускать корни в самую сердцевину бытия. Почему жизнь устроена именно так? Может, мы сами выбираем дорогу, по которой бредём до последнего вздоха, или же нас просто несёт течением в сторону неизбежной тьмы?

Наталья была воплощением той самой ускользающей красоты: длинные тёмные волосы с ночным блеском и глаза цвета бездонного омута. Василий, её муж, простой тракторист из совхоза «Колос», любил её слепо и преданно. Он спешил домой после смены, гонимый жаждой поскорее окунуться в тепло семьи, подальше от трактирной вони.

Жизнь катилась по накатанной колее. У юного Захара был свой мирок — зелёная «Рига-1» у крыльца и мерцающий экран «Рубина». А потом песочные часы их счастья перевернулись, и время посыпалось сквозь пальцы. Наталья занемогла. Озноб бил её худенькое тело, боль скручивала спину, но она терпела молча, пока муки не стали невыносимы. Диагноз прозвучал как выстрел: неизлечимо. Три недели агонии, и гармония рассыпалась в прах. Она умерла, оставив после себя лишь эхо боли и пустоту размером со вселенную.

Дом превратился в склеп. Воздух загустел от тоски. Тихие шаги, взгляды украдкой и звон разбитой посуды — вот и всё, что осталось от жизни. Василий топил отчаяние в водке, выбрасывая тарелки одну за другой в приступах бессильной ярости. Каждый удар стекла отзывался спазмом в животе Захара, наблюдавшего, как отец пытается скрыть свою вину за натянутой, мертвой улыбкой. Под кухонным столом выросла батарея пустых бутылок — жалкая попытка взрослых залить горе, которая приносила лишь временное забытье, оставляя послевкусие ещё большей горечи.

Однажды реальность треснула окончательно. Вернувшись из школы, Захар застал на кухне чужую женщину. Зинаида. Отец представил её как помощницу. Простое, усталое лицо, грубоватая доброта и едкий дым дешёвых сигарет. Её присутствие было оскорблением памяти. Это чувствовалось кожей, вызывало жгучий стыд. Словно, приведя её в дом, отец подписал акт о предательстве матери, стерев её образ из стен этого дома.

— Никто и никогда не станет твоей настоящей мамой, — хрипло сказал Василий, пытаясь заглянуть сыну в душу. Слова были разумны, логичны. Финансы, будущее, поступление... Но логика здесь была неуместна, как хирургический скальпель на похоронах. — Нам нужна поддержка. Просто иначе нельзя.

Но как бы гладко ни звучали эти доводы, принятие чужака под свою крышу — это всегда начало войны. Холодной, необъявленной войны компромиссов и подавленных обид. Обстановка осталась напряжённой, внешне спокойной, будто все договорились играть роли в плохой пьесе, избегая открытых конфликтов.

И дом умер. Перестал быть родным гнездом. Стал казармой, местом временного пребывания, где каждый жил сам по себе. Ушло внутреннее тепло, сменившись вынужденной зависимостью друг от друга. На смену любви пришла пустота и глухое смирение перед судьбой. Надежда вернуть утраченное счастье детства истлела, оставив после себя лишь горькую пыль и холод отчуждения.

***

Прежде чем избавить себя от пожара ночного кошмара, иссушившего его внутренности, Николаю пришлось трижды опустошить стакан ледяной воды. Уже ближе к обеду появилась тётя Вера, обеспокоенно рассматривая необычную картину: на обеих руках молодого человека чётко выделялись крупные фиолетово-синеватые отметины, будто чья-то огромная ладонь оставила там отпечаток. Стараясь выглядеть естественно, Николай машинально спрятал повреждения, закрывая кисти ладонями, словно ученик, пострадавший от школьного насилия.

– Что это у тебя за синяки? – спросила соседка строгим голосом, разглядывая пятна на руках.

– Утром на полу обнаружил себя, видно, свалился, – невнятно объяснил Николай, садясь за стол, приготовленный тетей Верой.

Пока тётя сервировала блюдо, она неодобрительно качала головой, изучающе присматриваясь к юноше:

– Аккуратнее надо быть, – наставляла она с интонацией, в которой читалось скрытое подозрение. – Случайно упал, говоришь?

– Само получилось, – пожал плечами Николай, внимательно осматривая помещение, словно проверяя, не видит ли кто-то его падение.

– Ясно, – согласилась тётя Вера, успокаиваясь. – Ладно... Вечером принесу твои любимые морковные пирожки. Кстати, дядю Гену знаешь, слесаря?

Не заметить дядю Гену могли бы только обитатели Красной планеты, случайно оказавшиеся в городе. Славился он не столько профессиональным мастерством, сколько способностью ремонтировать жильё в совершенно пьяном виде. Успехи же его трудов отмечали восторженными аплодисментами соседи.

– Конечно, знаю, – ответил Николай, ничем не удивив собеседницу.

– Так вот, вчера ночью его приятели отрезали ему голову топором...

При этих словах воображение Николая мгновенно нарисовало чудовищную сцену из ночных страхов: существе в тельняшке, обезглавленное и истекающее ядовитой влагой, роется в окрестностях кладбища. Очередной фильм ужасов перемешался с дневной действительностью, вызвав в душе смутное чувство беспокойства и досады.

***

Позже, воспользовавшись хрупким затишьем в собственной голове, Николай вынес на балкон плетёное креслице. Он расположился в нём, положив локти на ржавые перила, и подставил лицо слепящему солнцу. Птицы порхали в раскалённом воздухе, их беззаботная радость казалась издевательством над его внутренним холодом.

Внезапно внимание парня привлекло движение в окне девятиэтажного дома напротив. Внимание приковало нечто невозможное: вдоль стены лениво ползла огромная, бесформенная туша. Существо было покрыто грязной, свалявшейся шерстью, а за собой оно оставляло густую бордовую дорожку, похожую на кровавый след от гигантской улитки. Оно двигалось рывками, этаж за этажом, словно охотник, выслеживающий жертву по запаху.

Николай заворожённо наблюдал, как тварь достигла крыши. Там она замерла, будто принюхиваясь к ветру и выбирая следующую цель для своей медленной, неотвратимой охоты. Затем существо возобновило движение, но заметило внизу проблеск мигалки патрульной машины. С проворством, немыслимым для такой массы, оно нырнуло за колесо автомобиля и исчезло из поля зрения, растворившись в тени.

Вечер вернул привычную рутину. Пришла тётя Вера с пирожками. Сидя на продавленном диване, Николай механически пообещал съесть угощение позже, жалуясь на бессонницу и глухое раздражение, поселившееся под ребрами. Соседка, бросив на него тревожный взгляд и предупредив о чём-то невнятном, удалилась, оставив после себя лишь запах ванили и гнетущую тишину.

Одинокий молодой человек включил телевизор, наткнулся на любимую передачу, которую они смотрели вместе с матерью, и в ту же секунду нажал кнопку выключения. Механизм щелкнул оглушительно громко. Радость прошлых моментов была безвозвратно утеряна, отравлена ядом реальности. Оставшись наедине с собой, он долго смотрел на своё мертвенно-бледное отражение в чёрном зеркале экрана, думая о своём новом статусе — статуса живого мертвеца, запертого в клетке воспоминаний.

И тут тишину прорезал звук. Что-то тихо звякнуло в коридоре. Тихий, мелодичный звон, похожий на маленький колокольчик, призывающий к действию. Сначала Николай решил, что это игра уставшего сознания, фантомный шум. Но металлический звон повторился. И ещё раз. Пока тихий перезвон не перерос в настоящий грохот, сотрясший стены. Звук шёл из-за двери комнаты матери. Словно невидимая рука сорвала дверь с петель, приглашая Николая взглянуть во тьму, из которой нет возврата.

Глава 3

«Глухарь...» — мысль, тяжёлая и холодная, как свинец, осела в мозгу майора милиции Егора Петровича Ефимова. Он стоял посреди комнаты, тщетно пытаясь сшить лоскуты этой кровавой мозаики в логичную картину. Нигде ни малейшего признака борьбы, никакого орудия убийства — того самого топора, которым снесли голову несчастному слесарю. Никаких следов вечеринки, на которой, по показаниям соседей, присутствовали минимум двое. А дверь? Пришлось ломать её, чтобы попасть внутрь. Значит, убийца, совершив своё дело, спокойно запер за собой замок на ключ и растворился в ночи? Единственное свидетельство безумия — лишь истошные, захлебывающиеся крики о помощи, которые соседи списали на очередную пьяную ссору. Загадка... Настоящий «глухарь»... Дело, которое будет годами пылиться в архиве, отравляя статистику.

Вернувшись домой, когда город уже спал, Егор Петрович вошёл в свою небольшую квартиру. Он небрежно бросил синеватую служебную папку на верх шкафчика в прихожей. Сняв с ног тяжёлые, пропылённые ботинки, он босиком прошёл в гостиную. Здесь, в уютном полумраке, его ждал островок стабильности: удобный диван, прижимающийся к старинной деревянной стене, два глубоких кресла по бокам и между ними — низкий столик. На нём возвышалась массивная антикварная лампа с тяжёлым деревянным корпусом и ярким абажуром, а рядом красовался изящный кофейный столик, увенчанный коллекционными фарфоровыми статуэтками — хрупким напоминанием о другой, мирной жизни.

На массивной тумбочке в углу кабинета ждал его сюрреалистический страж — старинные бронзовые слоники, чинно выставленные в ряд. Между их хоботами важно возлежали часы с маятником. Их мерное «тик-так» сейчас показывало ровно половину первого ночи. Несмотря на поздний час, расследование продолжало пульсировать в висках тупой болью.

Констатировав очевидное отсутствие результатов и изнуряющую пустоту кабинетной работы вместо настоящей сыскной деятельности, он расстегнул верхнюю пуговицу форменного кителя и расслабленно выдохнул. Тугой ремень перестал давить на грудь. Он извлёк из кобуры свой верный «ПМ»1^[1]и бережно уложил оружие в ящик тумбочки. Металл ещё хранил дневное тепло.

Разминая затёкшие ступни, майор похрустел суставами пальцев. Приятное облегчение разлилось по телу после долгих часов в тесной обуви. Расслабленно шевеля пальцами босых ног на прохладном паркете, он позволил себе эту маленькую роскошь — свободу от уставных оков. Устав от рабочего напряжения, он нежно провёл ладонями по задней части шеи, пытаясь снять каменное напряжение мышц.

Наконец, сбросив раздражающий китель, стеснявший каждое движение, Петрович отправился на кухню. Открыв широкий холодильник, который выглядел как большой белый сейф, он увидел её — заветную бутылку армянского коньяка. Она дождалась своего часа.

Держа её в руках, Егор Петрович вернулся обратно в гостиную и удобно разместился на диване. Он налил янтарную жидкость в бокал и ненадолго задумался. Память услужливо подбросила один памятный эпизод: как много лет назад он получил заслуженную медаль за выдающиеся заслуги. Тогда он раскрыл дерзкое дело, связанное с захватом особо опасного преступника. В тот раз всё было ясно: вот враг, вот оружие, вот улики. Сейчас же... сейчас перед ним была лишь глухая стена и мёртвое тело с отрубленной головой.