ГЛАВА 4. ПОД СТЕНАМИ АЗОВА

«Спешка нужна при ловле блох, да при бегстве с поля боя. А при осаде вражеской крепости нужны терпение да смекалка».

Казачья поговорка

Когда последние струги казачьей флотилии выскользнули из узкой протоки и перед ними разверзлась широкая гладь Дона у самого его устья, на всех напала гробовая тишина. Даже самые бывалые, видавшие и Крым, и Кафу воины замерли, поражённые.

Азов вырастал из плоской прибрежной земли как чудовищный каменный сон, как насмешка природы. Неприступная скала, возведённая руками человека. Багрово-серые стены вздымались в небо, казалось, выше самых высоких тополей. По их гребню, словно железные шипы на хребте дракона, стояли десятки пушек, и их круглые жерла смотрели на реку слепыми, угрожающими глазами. Над зубчатыми башнями трепетали алые, с золотым полумесяцем, турецкие флаги — дерзкий вызов, брошенный в самое лицо пришельцам.

— Мать Пресвятая Богородица... — не молитву, а стон вырвался у Степана. Он впился взглядом в циклопическую кладку, и впервые в его глазах, всегда горевших азартом, мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Такую твердыню... её и зубами не ухватишь.

— Не твердыню, а стену, — поправил его Прохор, и его голос, низкий и ровный, нарушил гнетущее молчание. Его зоркий, наметанный в степи взгляд уже скользил по бастионам, ища изъян. — И ломают стену не грудью, а головой. Видишь ту башню, что к реке клонится? Подмыта основа. А здесь, под самым устьем, грунт — как масло. Для подкопа — сама судьба.

Высадившись на низкий, топкий берег, казаки начали срочно устраивать лагерь — копали, как кроты, землянки, ставили походные шатры из конских попон, разводили первые, осторожные костры, дым от которых тут же уносило в сторону степи. Но Степану, чья кровь кипела от долгого ожидания, не сиделось на месте. Едва заняв позиции, он собрал вокруг себя кучку таких же отчаянных сорвиголов.

— Что, будем тут сидеть, как сурки, носы в землю прятать?! — горячил он их, скача на своём горячем коне вдоль ещё не остывшего лагеря. — Покажем этой турецкой нечисти, с кем имеют дело! Прощупаем их, одним глазком глянем!

Прохор, руководивший установкой первого частокола, бросился к нему, перегородив дорогу.

—Степан, опомнись, черт тебя дери! Без приказа, сломя голову — это не удаль, а мальчишеская глупость! Из тех бойниц тебя, как воробья на заборе, подстрелят!

Но Степан, опьянённый жаждой действия, уже не слышал. С диким, раздирающим душу гиком он и его ватага понеслись к громаде стен, поднимая фонтан брызг из лужи. Ответ пришёл мгновенно, холодный и точный. С крепостных валов вспыхнули десятки огоньков, и сухой, частый треск ружейных залпов прокатился над водой. А следом, медленно и торжественно, грохнула тяжелая пушка. Ядро, свистевшее, как разъярённый шмель, врезалось в топкий грунт в двадцати шагах от скачущих, подняв грязевой фонтан высотой в три роста человека.

Степан вернулся бледный, с тлеющей, как злой глаз, дырой от картечи на рукаве, но глаза его по-прежнему пылали.

—Видали?! Я им показал! Не спят они там за своими стенами! Дрожат, псы!

— Дрожат они или смеются — сейчас не угадаешь, — сурово, не скрывая гнева, сказал Прохор, грубо зажимая прожжённую дыру комком влажной земли. — Зато ты им ясно показал, что мы здесь. И что среди нас есть лихачи, которым терпения не хватает. Теперь будут зорче вдесятеро. Одна-единственная пуля... и конец твоим скачкам. И кому от этой потери легче станет?

Пока Степан, отходя от адреналинового угара, мотал головой и пил воду прямо из фляги, а Прохор с удвоенной яростью организовывал первую линию окопов и засек, Андрий был занят своим, невидимым для других делом. Он пристроился за большим валуном и не сводил прищуренных глаз с крепости, делая тонкой заострённой палочкой пометки на гладкой деревянной дощечке.

— И что ты там, художник, выводишь? — подошёл к нему Степан, всё ещё тяжело дыша.

— Считаю, — коротко, не отрываясь, ответил Андрий. — Вон на угловой башне — две пушки, калибр, думаю, в двенадцать фунтов. Прямо напротив нашего центра — ещё пять, полегче. А видишь ту бойницу, что левее, с неровным краем кирпича? Она свежая. Её заложили наспех. Значит, там было слабое место, его латали. Вот туда и нужно целить в первую очередь, когда начнём отвечать.

Степан смотрел на друга, и в его взгляде сквозь привычную браваду пробивалось новое, незнакомое чувство — уважение, граничащее с изумлением.

—И ты это... просто сидя здесь, понял?

— Не просто сидя, а думая, — слабая улыбка тронула губы Андрия. — Сила, Степан, она ведь не только вот здесь, — он сжал кулак. — Иногда самый смертельный выстрел — это тот, который ты делаешь не из ствола, а вот отсюда. — Он постучал пальцем по своему высокому, умному лбу.

К вечеру лагерь, наконец, обрёл подобие порядка. Казаки сидели у костров, похрустывающих сырым хворостом, чистили от грязи и копоти пищали, варили в котлах уху из пойманной тут же рыбы. Над Азовом сгущались сизые, тяжёлые сумерки, и зажжённые на его стенах огоньки казались множеством желтых, недобрых глаз огромного спящего чудовища.

Трое друзей сидели вместе, у своего небольшого огонька. Степан, глядя на языки пламени, наконец-то начал осознавать ледяную тяжесть предстоящего. Прохор, перебирая чётки из грубых речных камешков, думал о том, как уберечь этот неугомонный пыл в товарище. Андрий же, отложив дощечку, вглядывался в тёмный, смутно проступающий силуэт крепости, мысленно прощупывая его каменную плоть в поисках других, невидимых глазу изъянов.

— Завтра, на рассвете, начнём грызть землю, — тихо, но чётко сказал Прохор, ломая чёрствую лепёшку. — Не на штурм пойдём, а в подкоп. Терпение и смекалка, братцы. Помнишь поговорку?

Степан молча кивнул, на этот раз без тени возражения. Он понял, что настоящая битва началась не с того лихого, безумного скачка под стены, а вот с этой тихой, монотонной, изнурительной работы. Битва, где главным оружием был не крик и не клинок, а упрямый ум, стальная выдержка и немая воля — добывать победу по крупице, по горсти выброшенной земли, день за днём, под равнодушным взглядом каменного исполина.