Глава вторая

В мой сон врывается телефонный звонок, но во сне это сигнал тележки мороженщика, только вместо детской песенки играет последний хит Дуа Липы – мой рингтон. Я бегу за фургоном, готовлюсь заказать рожок с шоколадной крошкой… и открываю глаза.

Только два человека могут позвонить мне ни свет ни заря: моя мама и моя редакторша Прю. Прю ван дер Мао – без шуток, это ее настоящее имя. Хотя чаще всего я опускаю «ван» и «дер» и зову ее просто «редактор Мао», потому что наша Прю, прямо скажем, иногда ведет себя как настоящий диктатор.

Редактор Мао, исключительный профессионал, гроза лишних знаков препинания, одним взглядом способна довести до слез взрослого дядю. Безжалостная и резкая, Прю начисто лишена обаяния и чувства юмора.

Вслух я этого говорить, естественно, не стану. Я же не идиотка и не мазохистка. В мои профессиональные обязанности входит в том числе не попадаться под горячую руку редактора Мао. Поэтому я – одна из ее «пташек». Страшно представить, каково это – не быть пташкой, а состоять в числе рядовых сотрудников, которых Мао называет «эти люди».

Все это проносится в моей голове за миллисекунду, и я так спешу ответить на звонок, что опрокидываю стакан с водой и заливаю одну из книжек, которую вчера купила в книжном в разделе «три за пять фунтов». Может, ее еще получится спасти? Надеюсь, получится. Любовные романы – мой любимый жанр.

Смотрю на экран – звонит Прю, не мама, – и успеваю нажать зеленую кнопку прежде, чем включается голосовая почта. Слава богу, не придется перезванивать.

– Привет, Прю! – запыхавшись, говорю я.

– Эбигейл, – произносит она таким тоном, будто я не знаю, как меня зовут. – Я уже думала, ты не ответишь, – недовольно добавляет она. Я смотрю на часы – 7:18. Она звонит в 7:18 в субботу! А ведь я вчера поздно легла: читала важные исследования о положительном влиянии домашних животных на людей, проживающих в домах престарелых. Она этого не знает, конечно. В общем, не выспалась я, а недовольна почему-то она.

– Извини, Прю. Я… – лучше скажу, что я была в туалете, чем правду. Я знаю Прю, она наверняка считает потребность в сне недостатком хорошего сотрудника. Сама она вряд ли спит, подозреваю, что она вампир. По крайней мере, внешне может сойти за вампира – вид у нее весьма колоритный.

Абсолютно прямые и абсолютно черные волосы, строгое каре до подбородка, прямая челка, бледная перламутровая кожа, кроваво-красная матовая помада (всегда, даже после чашки утреннего кофе), идеальные черные стрелки, густо накрашенные ресницы и гардероб, почти целиком состоящий из черных вещей с редким вкраплением ослепительно-белого. Помните Мию Уоллес из «Криминального чтива»? Это Прю, только Прю под полтинник и она не танцует. Я ни разу не видела, чтобы ее кожа начинала дымиться на солнце, но это лишь потому, что я ни разу не видела ее за пределами ее кабинета, а в кабинете нет окон.

Мне даже не приходится врать, что я была в туалете: Прю меня прерывает.

– Заходила в социальные сети? – она реально так говорит. «Социальные сети» и прочие подобные протокольные обороты.

Прю имеет в виду мои ленты «Твиттера», «Инстаграма» и «Фейсбука»^[2]. То есть не мои, а Анастасии Треплер (у Эбби Джонс почти нет подписчиков). Наверно, их разрывает от комментариев, раз она звонит так рано в субботу. И нет, ленты я не проверяла, я же спала.

– Нет, пока нет. Я как раз собиралась… – Вообще-то я собиралась заказать мороженое во сне. Да даже если бы я встала раньше и сегодня был бы вторник, я редко обновляю эти ленты. Я их даже не веду: за соцсети Анастасии отвечает прыщавая стажерка, которую наняла Прю.

Ну ладно, допустим, я несправедлива и стажерка нормальная, пусть даже и с прыщами. Она прекрасно справляется со своей работой, и мне не приходится штудировать курсы «Продвижение в соцсетях для чайников» и тратить свое время на написание высокоэффективных кликбейтных заголовков, что бы это ни было.

– Там огонь-пожар, – говорит Прю. – Новый пост про «Волка» – просто бомба. Один из лучших твоих постов, Эбигейл.

– М-м-м, спасибо. – Комплиментов от редактора Мао не дождешься, так что я наслаждаюсь, пока могу.

– Угу, – бормочет Мао вместо «пожалуйста». – Короче, мне написал исполнительный продюсер.

– Продюсер? Продюсер «Волка»? – О боже, это плохо, это очень плохо. Неужели я перегнула палку? Я всегда переживала, что рано или поздно это случится и мой острый язычок доведет меня до судебного иска. Боже-боже-боже, надеюсь, меня не уволят! Или, как сказала бы Прю, не «освободят от служебных обязанностей».

– Именно. – Сердце уходит в пятки, и я жалею, что вчера так щедро поливала острым соусом лапшу. Похоже, та готова вырваться наружу.

– Продюсерам понравился твой пост. Они радовались, как котята, которых искупали в тазу с жирными сливками. – Пытаюсь мысленно представить себе эту тревожную картину и одновременно кричу: «О боже мой! О боже мой!»

– Правда? Так значит, мне ничего не грозит?

Прю смеется, хотя ее смех больше смахивает на кашель курильщика – кар, кар, кар! – Нет, нет, что ты. Напротив, – да, она реально употребляет слово «напротив» в устной речи, – они в восторге от шумихи. Говорят, что благодаря твоему посту этот сезон обещает быть самым рейтинговым.

Раскрыв рот, я разглядываю узор на покрывале – серые завитки, – и тут Прю сбрасывает настоящую бомбу.

– И еще они спрашивают, не согласишься ли ты участвовать в шоу.

Что. За. Фигня.

Что за фигня?

– Прости, не поняла… Они хотят, чтобы я снялась в шоу? В «Одиноком волке»? Как приглашенная ведущая или…? – Я представила, как помогаю волчицам прогонять их реплики, расфуфыренная, как Эффи Тринкет из «Голодных игр».

– Да нет же, – фыркает она, будто ничего глупее в жизни не слышала. – Как волчица. Только тайно, под прикрытием. Если будешь знать об участницах всю подноготную, это добавит постам огонька.

Бред какой-то. Нет, этого не может быть. Прю меня разыгрывает. Сейчас она как скажет: «Да ладно тебе, я же прикалываюсь» и снова закаркает – кар, кар, кар! Но она ничего не говорит.

– И я же тебе главного не сказала – знаешь, где будут снимать следующий сезон? В Сиднее. Это в Австралии.

Последнее уточнение можно было не делать: я прекрасно знаю, что Сидней – столица Австралии^[3]. И давно мечтала там побывать. Собственно, с тех пор, как узнала, где он находится.

Я, кажется, чего-то не понимаю.

– Они везут шестнадцать девушек и одного парня в Австралию? – спрашиваю я изумленно. Я догадывалась, что у шоу приличный бюджет, но такое путешествие точно влетит в копеечку.

– Не совсем. В Сиднее будет всего двенадцать волчиц, половина из них – австралийки. Короче, – продолжает она, пока я пытаюсь переварить услышанное, – продюсеры хотят с тобой познакомиться, естественно, чтобы понять, с кем имеют дело. Я уже сказала, что понадобится привлечь стилиста и чуточку тебя подправить – а может, и не чуточку. – Что ж, спасибо, редактор Мао, вы очень добры. Я закатываю глаза. Слава богу, она меня не видит. – В общем, жду тебя в офисе в понедельник. Прямо с утра.

На протяжении всего разговора с Прю я будто кружилась на карусели и только теперь наконец прихожу в себя. Нет, я не буду участвовать в «Одиноком волке» в качестве волчицы. Это исключено. Это же мой самый страшный кошмар, хуже, чем не успеть за тележкой мороженщика во сне. Чтобы я предстала перед камерами? Как участница шоу, где за одного парня соревнуются двенадцать девчонок? Ну уж нет. Нет, нет и еще раз нет.

– Прю, слушай, я, пожалуй, откажусь.

На том конце провода повисает тишина – самое напряженное молчание за всю историю существования напряженных молчаний. Я мысленно взываю к Кадму, древнегреческому богу литературного мастерства, надеясь, что тот спасет меня от неминуемой судьбы.

– Эбигейл, – с досадой отвечает Прю, из ее уст мое имя звучит как раздраженное фырканье, – ты, кажется, ошибочно решила, что я звоню тебе спросить, хочешь ли ты сняться в рейтинговом телешоу, что поможет, во-первых, укрепить партнерство между нашим журналом и телекомпанией и, во-вторых, повысить наши охваты в десять раз.

Ну и крыса ты, Кадм.

– Так вот, уверяю тебя, это не просьба. Я звоню поделиться потрясающей новостью и сообщить, что ты участвуешь в сиднейском сезоне «Одинокого волка» в качестве волчицы. Конечно, если продюсеры при взгляде на тебя не испугаются и не сбегут, сверкая пятками.

Упс. Без последнего комментария можно было и обойтись, но чего еще ждать от редактора Мао. Видимо, я разозлила ее больше обычного.

– Тебе все ясно?

– М-м-м… да. Да, конечно, – слышу я свой лепет.

– Вот и славненько. Жду тебя в понедельник в девять утра, ни минутой раньше, ни минутой позже. И прошу, Эбигейл…

– Да, Прю?

– Оденься прилично. Насколько это возможно, разумеется.

– Будет сделано, – покорно отвечаю я. В трубке повисает тишина: Прю отключилась, не попрощавшись. Еще одна ее характерная черта.

Бросаю телефон на колени и снова смотрю на часы. 7:24. Всего восемь минут назад я спала, а теперь, вероятно, стала одной из волчиц и буду участвовать в «Одиноком волке». Но это не точно. Вдруг продюсеры и впрямь посмотрят на меня и сбегут, «сверкая пятками», как выразилась Прю.

А может, я возьму себя в руки и велю продюсерам и Прю засунуть свое предложение в одно место? Мне ведь не нужна работа, верно?

Ах, Кадм, похоже, мне крышка.

– Ну привет-привет, Эбс, – щебечет моя подруга Лиза с порога своей квартиры. После разговора с Прю я дождалась приемлемого часа – для Лизы это не раньше десяти утра – и написала подруге, сообщив, что срочно должна с ней увидеться. Та пригласила меня на бранч, поэтому я явилась с бумажным пакетом круассанов из пекарни на первом этаже ее дома. Если Лиза приглашает на бранч, или на обед, или на ужин, значит, еду надо нести с собой. – Заходи. Я поставила чайник.

Она проходит в свою совмещенную кухню-столовую-гостиную, и я иду за ней, кладу круассаны на стол и сажусь за маленький столик на двоих.

– У тебя была уборка? – замечаю я, оглядывая квартиру. Та намного больше моей, хотя комнат здесь всего две – одна выходит на улицу и расположена на фасаде здания, другая – спальня – может похвастаться чарующим видом на переулок и огромные, промышленных размеров, помойные баки, куда сотрудники пекарни сбрасывают мусор. А между двумя комнатами – небольшая, но современная ванна, вытянутая на всю длину коридора.

Квартира, на самом деле, очень приятная, хоть тут и бывает шумно, но Лиза – страшная грязнуля (это еще мягко сказано). Сказав, что у нее «была уборка», я имела в виду, что раковина не завалена грязной посудой, а кофейный столик – пустыми контейнерами из доставки еды.

Мы подружились еще в средней школе Святой Марии, куда я поступила на стипендию в шестом классе. В отличие от меня, Лиза из богатой семьи – реально богатой, денег куры не клюют, – хотя по виду не скажешь. Работает она на какой-то скромной государственной должности и о работе никогда ничего не рассказывает; подозреваю, она служит в британской разведке. Видимо, внутренней, так как она редко ездит за границу.

Но чем бы ни занималась Лиза, ее родители желали ей другой судьбы. Их золотая малышка должна была стать адвокатом, бизнес-консультантом или главредом модного журнала, но никак не «обычной госслужащей».

За годы Лиза также избавилась от своего чопорного аристократического акцента – раньше она говорила так, будто сливу во рту зажала, – и теперь изъясняется как рядовая столичная жительница. Возможно, это часть ее прикрытия, а может, она просто стесняется, что выросла в доме, где у ее отца был собственный камердинер.

Однажды я назвала ее «миледи». Она обиделась.

Единственное, что указывает на ее «прошлую жизнь» – так она это называет, – список друзей на фейсбуке и потрясающая брендовая одежда, которую ей отдает любимая тетушка. Лизин шкаф буквально трещит по швам от дизайнерских вещей прошлогодних коллекций. Будь у меня тетка, которая осыпала бы меня дорогими подарками, она бы тоже была любимой.

Но для меня Лиза – просто Лиз, чудесный, милейший человек, пусть и неряха. В мой первый день в новой школе она почему-то решила, что мы с ней станем лучшими подругами. Пока остальные в школьной столовой обходили меня за версту, а я искала, где бы мне присесть с подносом, она взяла меня под руку и повела прямиком к столику в углу. Там я и познакомилась с нашей бандой подружек, с которыми мы были неразлучны до выпускных экзаменов. После этого мы разъехались кто куда, и хотя я подписана на всех на фейсбуке, видимся мы редко.

А вот с Лизой мы неразлучны: она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было. Я люблю ее больше всех на свете, кроме мамы, конечно, но никогда не соглашусь с ней жить. Я слишком дорожу нашей дружбой.

Она ставит передо мной чашку чая, и половина его выплескивается на стол. Ну хоть чашка вроде чистая, и на том спасибо. Помню, однажды Лиза угостила меня чаем, я уже поднесла чашку к губам и хотела глотнуть, как на поверхность всплыл какой-то заплесневелый сгусток. Я после этого неделю чай пить не могла.

Лиза ушла на кухню и хлопочет – небось, ищет чистую тарелку для круассанов. Но нет. Я ошиблась. Она приносит круассаны в том же бумажном пакете, в котором я их принесла, и просто надрывает его.

– Для тебя только лучший фарфор, Эбс, – говорит она и смеется. Я пью чай, а она ищет джем в своем мини-холодильнике. – Клубничный или сливовый?

– Неси оба. – Она приносит оба, чай для себя и наконец садится. Это еще одно ее свойство – когда она не спит, то постоянно двигается. Энергии у нее через край. Она как щенок, у которого есть цель и он к ней идет.

– Ну что, какие новости? – спрашивает она с набитым круассаном ртом.

– Я буду участвовать в шоу «Одинокий волк». Как волчица. – Решила смеха ради сразу выложить все как есть. Без прелюдий, без контекста. Но план мой вышел мне боком: Лиза давится, начинает кашлять и выплевывает куски разжеванного круассана на стол и на меня.

Я вскакиваю, хлопаю ее по спине, но она меня прогоняет, и я бегу на кухню за тряпкой. Нахожу лишь бумажную салфетку из доставки жареных крылышек, начинаю суетиться, но Лиза сурово произносит:

– Эбби, перестань. Рассказывай, что там у тебя стряслось.

Я сажусь и выкладываю всю историю, все как есть, и по ходу рассказа пародирую Прю, отчего Лиз, как всегда, хохочет. Когда я заканчиваю словами «оденься прилично, насколько это возможно, разумеется», произнеся их голосом злой ведьмы Урсулы из «Русалочки», Лиза держится за живот, хрипит, и вся эта ситуация уже не кажется мне настолько ужасной.

Я буду в «Одиноком волке». И правда смешно!

– А кстати, – отдышавшись, замечает Лиза, – что наденешь?

Черт. Хороший вопрос. Я работаю на удаленке, мою социальную жизнь насыщенной не назовешь… по правде говоря, ее у меня и нет. Что у меня есть из одежды: одни приличные черные брюки «Маркс и Спенсер», чуть поношенные, немного устаревшие, пожалуй, но сойдет… А верх? Что надеть наверх? Быстро пролистав в уме свой каталог топов из корзинки «все за три копейки», я прихожу в смятение. В ушах звенит язвительный голос Прю: «насколько это возможно, разумеется».

– Может, наденешь платье, в котором была на свадьбе Пип? – спрашивает Лиза. Пиппа – ее кузина. Мы встречались с ней всего пару раз, но Лиза притащила меня на ее свадьбу как свою спутницу. Я тогда разорилась и купила очень нарядное платье: таких шикарных у меня в жизни не было и ничего подобного я, скорее всего, никогда больше не куплю. Я взяла напрокат у Лиз подходящие туфли, клатч и шляпку – трио необходимых аксессуаров, – и мне, по крайней мере, было не стыдно показаться в приличном обществе. Хотя всю свадьбу я все равно ощущала себя самозванкой: и в церкви, и во время фотосессии, и на банкете.

– А это не перебор? Не слишком… нарядное? – спрашиваю я.

Она поводит плечами.

– В одежде не бывает переборов, Эбс. Только недоборы. В этом платье ты просто бомба, ты хочешь произвести впечатление или нет?

– А вдруг – только не перебивай, пожалуйста, – а вдруг я буду выглядеть в нем нелепо и продюсеры поймут, что из свиного пятачка не скроишь шелкового кошелька? И тогда мне дадут пинка, и я сорвусь с крючка! Как тебе такая идея?

– Кажется, ты исчерпала свой запас рифмующихся поговорок, – дразнит меня Лиз. Я вздыхаю. – Хватит ныть. Что, если это твой шанс, тот, что выпадает раз в жизни?

– Сомневаюсь.

– Ну ты же не узнаешь, если не придешь на встречу во всей красе и не выяснишь, что они скажут. Надень платье. Можешь взять мои туфли. – Я, хмурясь, смотрю на круассан, отламываю кусочек и растираю его в пальцах в мелкие крошки. – И прекрати это делать. Ты весь круассан раскрошила.

Я смотрю ей в глаза. Она прикалывается: на столе такое безобразие, что мои крошки погоды не сделают. Мы начинаем хихикать.

– Ну хорошо, – наконец отвечаю я, – я схожу на встречу в нарядном платье и шикарных туфлях. Но втайне буду надеяться, что они не захотят иметь со мной дел. Лиз, я как представлю себе… Если мне придется участвовать в этом ужасном шоу, сбудется мой самый страшный кошмар, честно!

– Мне нравится твой настрой, Эбс.

Я закатываю глаза и качаю головой, но она лишь смеется в ответ.