Еще недели две Ананасов держался. Он был смущен и растерян. А Леночка вела себя, как ни в чем, не бывало. Состоялся моментик, и нет его, так… дымок от шампанского. Пошли рабочие будни, в конце года они всегда особенные. Люди были заняты отчетом по важнейшей, секретной теме. В конце каждого дня материалы полагалось прошить крепкой нитью и сдать на хранение, а утром человек из спецчасти возвращал их из сейфа под расписку. И так каждый день. Рабочее время в такие дни никто не считает, все сидят, и Леночка сидела, там более, как молодой специалист она должна была себя проявить. И судьба их настигла, не дала Ананасову смалодушничать. Опять они целовались, но имея уже некоторый опыт. И пылкое желание. Гудел неуместный неон, окна залепила плотная темень, сквознячок будоражил горящие щеки. И остались они одни не только на своем пятнадцатом этаже, но в целом мире. Неслась планета, и они неслись вместе с ней, лицом к лицу, смешивая дыхание…

Потом объявилась Леночкина подруга Люсьена с однокомнатной квартирой. Подруга преподавала в вечерней музыкальной школе. Влюбленные стали встречаться у нее. Мебели у Люсьены не было. Только тахта и небольшой рояль – кабинетный, как назвала его Леночка. Основную часть жизни подруга проводила на чистенькой кухне. Стол, стулья, холодильник и еще отдельный столик с замысловатым агрегатом, который Леночка представила как немецкую вязальную машину. Причем, как и рояль, с гордостью за подругу, потому что такую машину теперь ни за какие деньги не достать. Полеживая на тахте и уставясь в шоколадный с матовым блеском бок музыкального инструмента, Ананасов лениво размышлял, каково было затаскивать его сюда на четырнадцатый этаж. Рядом с нотами на рояле постоянно находился большой русско-итальянский словарь, и Ананасов пошутил, как казалось, удачно: не собирается ли подруга учить итальянцев пению. А Леночка, посмеявшись, ответила загадочно, что это совсем не исключено. Спустя три месяца Ананасов узнал, что Люсьена выходит замуж за итальянца и бывать на ее квартире теперь затруднительно. И отнюдь не из-за факта замужества. Итальянцы, как мы знаем из фильмов и опер, способны понять чужую страсть и бесприютность, тем более, когда они дополняют друг друга. Но Марио – так звали жениха, был иностранец, человек нам чужой, а, значит, подозрительный и способный бросить на любовную пару ненужную тень. Пришлось покидать гнездышко. Счастливые дни закончились неожиданно. В финале проявилась особая символика, которая никак не выказывает себя в будничной, законопослушной жизни, но всегда наготове для заговорщиков и влюбленных. По просьбе Леночки Ананасов помог музыкантам – друзьям Люсьены вынести из квартиры и спустить вниз проданный рояль. Между собой музыканты называли Ананасова запросто – Ленкин чувак. Раньше Виктор Андреевич ушам бы не поверил, а теперь принял запросто. Чувак, значит, чувак. Сильно он изменился.

Отчет они давно закончили, но под разными предлогами Ананасов продолжал запаздывать домой, и, понятно, все более запутывался во вранье, которым обрастают такие сомнительные ситуации. И на службе, вопреки репутации серьезного и предсказуемого начальника большого отдела, Ананасов позволил себе молодеческое легкомыслие, объяснимое для влюбленного. В общем, мальчишествовал. С отчетом совершил идиотскую выходку, которая раньше ему бы голову не пришла. Требования, как указывалось, к отчету были самые серьезные. Где-то там наверху, в таинственных сферах его станут изучать, держать под рукой. Но по прошлому опыту Ананасов знал (так ему казалось), что это вряд ли. Главное – обобщение, выводы, рекомендации, в общем, практика. Это – да, а остальное зачем? И рецензенты не одолеют работу целиком, а заглянут в начало и конец, оценят значимость. Микрофильмируют (и это – не факт), положат, что называется, под сукно, и КОНЕЦ. Ананасов и сам такие рецензии писал, на себя готовил такую вот козу. Другое дело, качество должно быть безукоризненное. Печать, поля, опечатки, подчистки всякие запрещались. Это с ума сойти, а, уж, глаза испортить – это непременно. Раньше Ананасов всем этим требованиям подчинялся беспрекословно, но теперь, на фоне романтических настроений буквоедский бюрократизм стал ему невыносим. Тем более, что Леночка, как молодой специалист, и лепила эти многочисленные буковки и значки. Читать ведь никто не будет. И тогда Ананасов решил открыть молодежи глаза на нынешнее занудное делопроизводство. Ровно на сотой странице, где шла невыносимая мура про всякие технические детали, он самолично впечатал в текст: Кто дочитает до этого места, получит десять. Склонился над столом поверх Леночкиной головы и впечатал. Вчера у Люсьены они смеялись над тупым бюрократизмом, потому Ананасов и воспарил. Проявил себя, как начальник. Под цифрой десять подразумевалось – рублей. Шутка дубоватая. Но рецензент был из соседнего отдела. Если не обнаружится, они в любом случае эту мину уберут и отправят наверх в самом безукоризненном виде. В общем, Ананасов ничем не рисковал. И читать никто не станет. В этом он был уверен. Десятка осталась при Ананасове, и они с Леночкой отпраздновали примерно на такую сумму. Но тут Ананасова срочно услали в командировку, отчет без него переплели и отправили в закрытое и секретное ведомство, откуда его заказывали. И шутка тоже уехала. Хоть и сам Ананасов, и его подчиненные получили за этот отчет приличные премии. Глупо вышло. Раньше, повторяем, Ананасов ляпа бы не дал, и вообще такой дикий юмор был для него нехарактерен. Но что взять с влюбленного? Оставалось надеяться, что там, наверху его выходка останется незамеченной. Иначе? Об этом лучше не думать. Ананасов так и поступил. Прогнал неприятную мысль подальше.

Так Виктор Андреевич крутился до конца марта, осваиваясь и увязая в непривычной для себя двойной жизни, путаясь во вранье, привыкая к нему и махнув на все рукой. Кроме самого главного. Свалившейся на него любви. А с остальным – будь, что будет…

День был светлый, по-настоящему весенний. В промытые окна ломилось отдохнувшее за зиму солнце. Плыли над столами столбы бумажной пыли. За едой объявился первый весенний огурец, длинный и кривой, как турецкая сабля. Ползла одурелая от зимнего сна муха. Дышалось свободно и весело. Тут Ананасову позвонили с проходной. Вахтером в тот день был Иван Иванович Козодой – отставной майор, страдавший от дисквалификации. К нынешней службе Иван Иванович относился с повышенной серьезностью, а к Ананасову чуть снисходительно, полагая, что, как старший по званию (Ананасов был капитан запаса) имеет на это право. И Ананасов ничуть не обижался.

– Андреич, – сообщил бывший майор, – тут до тебя интересная женщина добивается. Я думаю, пускать или нет?

Ананасов не стал расспрашивать. Лаборантка собиралась вниз, за почтой, он поручил провести.

Интересная женщина (шутка Козодоя) оказалась старухой, бодрой, несмотря на тучность, даже накрашенной. Что-то в ее внешности смущало, пока Ананасов не присмотрелся. Парик. Цыганского вида. Из-за него старуха была похожа на гадалку. И глядела на Ананасова, как сова, почти не мигая.

– Здравствуйте, молодой человек. – Старуха сделала паузу, подождала, пока лаборантка отойдет. – Пятнадцатый этаж. Хорошо, когда лифт, а если нет. Зато какой вид. У вас есть вода, я должна принять таблетку? – Старуха глотнула воду, пожевала накрашенными губами. Еще помолчали. Ананасов ждал, расслабленный.

– Ох, это давление. – Пожаловалась посетительница. – Лучше о нем не знать. Вы не поверите, три скорых за последнюю неделю. Как там поют – вся жизнь игра. А здесь не игра, а сплошные нервы. Адельфана нет, от клофелина круги, больше, чем это солнце. Потом приезжают эти бандиты, колют свою магнезию и нужно весь день лежать на животе, потому что больше не на чем. Вы хотите так лечиться?

Ананасов выслушивал нелепые жалобы с вялым сочувствием. Но пора была и спросить.

– Чудова я, Раиса Яковлевна. У меня был русский муж, это его фамилия. Какое теперь имеет значение. Русским тоже колют магнезию. Я интересовалась. Но вы, я вижу, приличный человек, без этих предрассудков. Даже неудобно обращаться к вам с моей просьбой.

Старуха запустила руку в сумочку, и на свет появилась сложенная вдвое бумага. Машинописный текст. Тут Ананасов буквально обалдел. Страница была из его собственного отчета, заверенная по всем правилам. Под номером сто. Фраза: Кто дочитает до этого места, получит десять… была жирно подчеркнута красным, а напротив на полях стояло: рублей? Именно так, с вопросительным знаком.

Первая реакция Ананасова была, как у всякого нормального человека. Захотелось зажмуриться и снова вернуться в настоящую жизнь, потому что такого, как сейчас, быть просто не может. Но именно так и было. И старуха никуда не делась, и разглядывала Ананасова, ища признаки понятного волнения.

– Что вы, молодой человек? Из-за какой-то бумаги. Подумаешь, десять рублей. Вы не представляете, что мы во время войны теряли. Какую мебель, какие книги…

– Откуда у вас? – Собственный голос показался Ананасову чужим.

– Племянник дал. Тетя, отнеси, пусть тебе будет на лекарство. Шестьдесят рублей пенсия, это можно прожить? А лекарства – двадцать пять. Легче умереть, но похороны тоже не без денег. Это вы, молодые, над нами смеетесь.

– Я не смеюсь. А у племянника она откуда?

– Откуда я знаю. Они разве говорят нам, старикам. Тетя, отнеси, получишь десять рублей.

– Но почему рублей? – Ананасов заметался в поисках отгадки. Может, это копеек?

– Копеек? – Удивилась старуха. – Я же не говорю – десять тысяч. Нет – рублей, это точно. Или верните бумагу. Я отдам племяннику. Пусть делает с ней, что хочет.

– Хорошо, дам я вам десять рублей. А у вашего племянника еще есть такая же?

– Не нужно так шутить. – Сказала старуха строго. – Знаете, где я работала? В торговле. Всех посадили, а я имела значок за отличную работу. Если я говорю, вы получите покой, значит, так и будет. Он свел в могилу мою несчастную сестру, но вы мне симпатичны. Уверяю вас, покой за десять рублей, это немного.

Старуха, кряхтя, поднялась. Ананасов тоже встал, как бы со сна (как бы он хотел, чтобы это был сон), вытянул из кармана деньги.

– Хотите знать мое мнение? – Сказала старуха, пряча десятку. – Вы очень правильно поступили. Десять рублей за покой – это немного.

Ананасов проводил старуху мимо бдительного Козодоя. Наверху она еще задержалась, разглядывая из поднебесья пейзаж. – Вы не представляете, какие здесь были сады. Мы умирали от запаха сирени. А теперь – тут бетон, там бетон. И такая жизнь, как эта магнезия.