Глава 4

Я выхожу из пятого по счету подвала с яркой вывеской «Скупка двадцать четыре» и меня мутит от бессилия. Смотрю на серое небо, на грязный снег, на свои сапоги, в которых замерзли пальцы, и думаю: «Вот оно. Дно».

Ломбарды всегда выглядят и пахнут одинаково. Пылью, дешевым стиральным порошком и чужим отчаянием. Это запах людей, которые пришли менять свое прошлое на шанс дожить до следующего понедельника.

— Нет, девушка, стекло не берём. Только золото и техника. И вообще, ваша бутылка по описанию коллекционная, может быть, антиквариат. Вам к барыгам надо. А там вас без рекомендаций даже на порог не пустят.

Мелкий снег оседает на мое пальто. Я стою посреди Садовой улицы. В кармане вибрирует телефон. Папа. Я не беру трубку. Что я ему скажу?

«Приветики, пап, я не нашла нашу заначку, полиция составляет протоколы ради галочки, а твой долг перекупил боксер-психопат, который хочет меня арендовать?».

Ну вряд ли же.

Я иду к метро по снегу, который местами напоминает грязную жижу. В голове работает калькулятор. Три миллиона рублей. Моя зарплата бариста — сорок тысяч. Плюс чаевые. Плюс работа клакером — еще двадцать тысяч в хороший месяц. Итого: мне нужно не есть, не пить, не платить коммуналку примерно лет пятьдесят, чтобы отдать долг.

— Черт, — выдыхаю я, останавливаясь у витрины бутика.

В стекле отражается мокрая курица с размазанной тушью, потому что опять шел снег, а водостойкую тушь я на дух не переношу.

Рядом с моим отражением плавно тормозит огромный черный гелендваген. Машина, которая говорит: «Я перееду тебя и не замечу».

Стекло тонированной двери ползет вниз.

— Садись, — звучит приказ.

Артем Морозов за рулем выглядит так, словно только что сошел с обложки журнала, раздел «Как управлять миром, не напрягаясь». Одной рукой он держит руль, другой барабанит пальцами по обивке двери. В салоне тепло, сухо и пахнет кожей.

— Я не сажусь в машины к незнакомым мужчинам, — бросаю я, отворачиваясь. — Мама учила меня не брать конфеты у бандитов.

— Я не незнакомый, — парирует он. — Я твой арендодатель. И я не предлагаю конфеты. Я предлагаю не сдохнуть от пневмонии. Садись, Ромашка. Нам надо обсудить детали контракта.

— Нет никакого контракта! — рявкаю я.

Снег усиливается , превращаясь в настоящий снегопад.

— Аня, — его голос становится жестче. — Перестань ломать комедию. Ты промокла, ты злая, и ты ничего не нашла в ломбардах. Я следил за тобой последние два квартала. Ты обошла все скупки в округе. Думаешь, вор понесет уникальную вещь в ларек у метро?

Я замираю. Он прав. Черт бы его побрал, он прав.

Я дергаю ручку двери и плюхаюсь на пассажирское сиденье. Внутри тихо играет какой-то тягучий блюз, шум города отсекается мгновенно.

Артем смотрит на меня, а потом нажимает на кнопку и печка начинает дуть сильнее.

— Ты идиотка, — спокойно говорит он.

— Спасибо за комплимент. Можно я выйду?

— Ты ищешь иголку в стоге сена, — продолжает он, игнорируя мой выпад. — Твою бутылку, скорее всего, уже выставили на закрытый аукцион в даркнете или предложили частным коллекционерам. Ты туда не попадешь, а я могу.

— Ты? — я скептически выгибаю бровь, проводя рукой по быстро тающим снежинкам на рукаве пальто. — Будешь угрожать антикварам левым хуком?

Артем усмехается. Он трогается с места, плавно вливаясь в поток машин.

— У меня есть связи, Аня. Мой мир — это не только ринг. Это спонсоры, меценаты, коллекционеры, которые ставят на меня деньги. Я знаю людей, которые знают людей. Я могу пустить слухи. Могу найти твою бутылку.

— Зачем тебе это? — спрашиваю я, глядя на его профиль.

Он красив. Грубой, мужской красотой. Нос с горбинкой, жесткая линия челюсти, щетина, о которую можно содрать нежную кожу. Он — Робуста. Горький, крепкий, вызывающий зависимость и отторжение одновременно.

— Я же сказал. Мне нужна невеста. Срочно.

Он кивает на бардачок.

— Открой. Там папка.

Я достаю тонкую папку. Внутри — несколько листов с текстом. «Соглашение о конфиденциальности и предоставлении услуг по сопровождению».

— Ты подготовился, — хмыкаю я, пробегая глазами текст. — «Исполнитель обязуется…», «Заказчик гарантирует…». Звучит как проституция, только с налогами.

— Это бизнес, — отрезает Артем. — Читай пункт четыре точка два.

Я нахожу нужную строчку.

«Заказчик обязуется полностью погасить долговые обязательства П.А. Ромашкина перед третьими лицами и банками в размере до пяти миллионов рублей, а также оказать содействие в поиске утраченного имущества».

Пять миллионов. Он перекрывает долг с запасом.

— А теперь пункт семь, — подсказывает Артем.

«Исполнитель обязуется:

— Сопровождать Заказчика на всех публичных мероприятиях (не менее трех раз в неделю);

— Поддерживать легенду романтических отношений в социальных сетях и СМИ;

— Проживать на территории Заказчика на период действия контракта (два месяца) для создания правдоподобного контента и исключения утечек информации».

— Проживать?! — я захлопываю папку. — Ты в своем уме? Я не перееду к тебе! У меня отец! Кофейня!

К отцу наймем сиделку. В кафе — помощника. Я оплачу, — он говорит так, будто покупает хлеб. — Аня, подумай головой. Журналисты — ищейки. Если мы объявим, что мы пара, они будут пастись у твоего подъезда двадцать четыре на семь. Они увидят, что я привожу тебя домой и уезжаю. Легенда рассыплется за два дня.

— Нет, — я мотаю головой. — Жить с тобой в одной квартире? Чтобы ты ходил там в трусах и чесал… эго? Ни за что.

Артем резко тормозит на светофоре. Поворачивается ко мне. В салоне становится жарко.

— Я живу в пентхаусе на Крестовском. Там три спальни, два уровня и триста квадратных метров. Ты меня даже видеть не будешь, если не захочешь. У тебя будет своя комната, свой ключ. Я редко бываю дома — тренировки, встречи.

— А как же «без интима»? — я прищуриваюсь. — В контракте этого нет.

— Пункт восемь точка один, — он улыбается, и от этой улыбки у меня внутри что-то екает. — «Физическая близость исключительно по взаимному согласию сторон». Я не насильник, Аня. Я беру только то, что мне дают сами.

— Тогда тебе ничего не светит. Даже засохшего печенья к кофе.

— Посмотрим, — он снова трогается. — Так что? Ты подписываешь? Или я высаживаю тебя у метро, и завтра твой отец получает уведомление о выселении?

Я смотрю на папку в своих руках. Она жжет пальцы. Это выход. Реальный выход. Спасение кофейни. Шанс найти бутылку и деньги отца. Но цена… Цена — моя свобода. Моя гордость. И, возможно, мое сердце, потому что я чувствую: этот человек опасен для моей психики. Слишком уж он харизматичен в своем свинстве.

— Нет, — говорю я твердо. — Я не буду твоей карманной собачонкой, Морозов. Я найду деньги сама. Займу. Возьму кредит в другом банке. Но я не продамся тебе.

Артем молчит. Долго. Желваки на его скулах ходят ходуном.

— Гордая, — наконец произносит он. — Глупая и гордая. Типичная русская классика.

Он прижимается к обочине.

— Выходи.

— Что?

— Выходи, говорю. Ты сделала свой выбор. Иди ищи деньги. У тебя, кстати, осталось сильно меньше суток. Завтра в двенадцать ноль ноль мои юристы запускают процедуру банкротства твоего отца.

Я швыряю папку на торпеду.

— Подавись своим контрактом, Робуста! Чтоб у тебя капучинатор сломался!

Я вылетаю из машины, хлопая дверью так, что стекла дрожат. Гелендваген срывается с места, обдав меня брызгами снежной грязной жижи.

Вот же гад!

Я иду домой пешком. Злая, мокрая, униженная, но гордая. Я справлюсь. Я что-нибудь придумаю. У меня есть друзья. Филипп из филармонии, может быть, даст взаймы тысяч семьдесят. Галя…

Когда я подхожу к кофейне (она на первом этаже нашего дома), уже темно.

Витрины светятся теплым желтым светом, но внутри пусто. Странно. Обычно в это время у нас сидит пара-тройка постоянников.

Я толкаю дверь. Колокольчик звякает.

— Пап? — зову я.

Тишина. Я прохожу в зал. Стулья перевернуты, на полу валяются салфетки. За крайним столиком, у окна, сидит отец. Он бледен как мел. Руки лежат на столе, и они дрожат так сильно, что чашка перед ним стучит о блюдце. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Напротив него сидят двое. Это не Артем и не его помощник. Другие люди. На вид типичные «коллекторы», или просто бандюки из девяностых, но вместо кожанок на них дешевые пуховики. Бритые затылки, пустые глаза и запах перегара.

— О, дочка пришла, — один из них с золотым зубом (неужели такие до сих пор делают?), поворачивается ко мне. — Красивая. Павел Андреевич, чего ж вы скрывали такой актив?

У меня кровь стынет в жилах.

— Кто вы? — мой голос звенит, но я заставляю себя стоять прямо. — Кофейня закрыта. Уходите.

— Мы от Резо, — лениво говорит второй, ковыряя ножом столешницу. На его запястье массивные часы «под золото», — Твой батя, красотуля, занимал деньги не только у банка. Поясняю, чтобы ты понимала, что тут происходит. Уважаемые люди ждали. Долго ждали. А теперь часики тикают.

— Аня… — шепчет отец. — Они… Они говорят про долг за оборудование. Тот, старый…

Боже. Я знала про долг банку. Но я не знала про частных кредиторов.

— Сколько? — спрашиваю я.

— С процентами набежало… полтора миллиона, — скалится Золотой Зуб. — Срок — завтра до обеда. Или мы заберем долг тем, что есть. Кофейню — сожжем, а тебя заберем себе, — он окидывает меня липким взглядом.

Он встает, подходит ко мне. Я отступаю, но упираюсь в стойку. Он хватает меня за прядь волос, наматывает ее за палец.

— Волосы хорошие. Натуральные?

— Убери руки! — я бью его по руке, но он только смеется.

— Дерзкая. Люблю таких ломать. Короче, батя. Завтра бабки. Или твоей дочке придется сменить профессию. Будет не кофе варить, а…

Он не договаривает, но смысл понятен. Он толкает меня, я больно ударяюсь бедром о стойку. Они уходят, гогоча.

Дверь закрывается. Отец хватается за сердце и сползает со стула.

— Папа! — я бросаюсь к нему. — Папа, дыши! Таблетки! Где таблетки?!

Его отпускает и без таблетки, но он плачет. Беззвучно, страшно.

— Прости меня, Анюта… Я думал, я отдам… Я хотел как лучше…

Я сижу на полу, обнимая отца, посреди разгромленной кофейни. Полтора миллиона бандитам. Плюс долг за аренду. Плюс надо вернуть флешку. И бутылку, ведь это немногое, что осталось от мамы.

У меня нет выбора. Вообще никакого.

Дрожащими пальцами я достаю из кармана визитку, которую мне вчера вечером дал Артем. Черный матовый картон. Золотые буквы: «Артем Морозов. Инвестиции». И номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Да? — голос Артема звучит сонно и недовольно. На фоне слышен женский смех.

— Я согласна, — говорю я в трубку. — Я подпишу твой чертов контракт.

На том конце пауза. Женский смех затихает.

— Ромашка? — его тон меняется. Становится деловым, собранным. — Умная девочка. Когда?

— Сейчас, — шепчу я. — Прямо сейчас. Приезжай. И… Артем?

— Что?

— У нас тут гости были. От Резо. Дали время до завтра до обеда.

В трубке повисает тишина.

— Жди, — коротко бросает он. — Дверь закрой. Никому не открывай. Я буду через пятнадцать минут.

Гудки. Я смотрю на погасший экран телефона.