Глава 2

В кофейне «Зернышко» пахнет корицей. Семь утра. Невский проспект только продирает глаза, умываясь свежим пушистым снежком. После вчерашнего дождя все вокруг заледенело.

А я уже стою за стойкой, натянув на лицо свою лучшую маску из ассортимента в стиле: «Доброе утро, чего желаете»?.

Мой отец, Павел Андреевич, возится в подсобке. Я слышу, как он роняет коробку с салфетками и тихо матерится. Это на него не похоже. Раньше он обращался с вещами так же бережно, как с людьми. Но, особенно последний месяц, пока мы балансируем на краю долговой ямы, его руки дрожат, а нервы натянуты до предела.

— Ань, — он выглядывает в зал. Лицо серое, под глазами огромные мешки, словно чайные пакетики, которые заваривали трижды. — Ты не видела накладные на молоко?

— В папке, пап. Где всегда, — я улыбаюсь ему, хотя внутри все сжимается от жалости. Он выглядит так, как будто его, как говорят, «переехал каток».

Причем тот самый каток, который вчера стоял передо мной в коридоре филармонии.

Я встряхиваю головой, отгоняя образ широких плеч и наглых бирюзовых глаз. Не до него сейчас.

До сих пор надеюсь, что вчера, в приступе паранойи (которая у него обострилась из-за долгов), забрал инкрустированную бутылку в кофейню. У нас в кабинете есть сейф — старый, советский, но надежный. Папа часто говорил, что дома небезопасно.

Пока никого нет, я ныряю в кабинет.

— Пап, а ты «нашу бутылку» сюда принёс? — спрашиваю я, как бы между прочим, перебирая чеки.

Отец замирает с накладной в руках.

В его глазах я вижу именно то, чего боялась. Непонимание.

— Нет, Анюта. Она дома, на полке. Зачем мне ее таскать? Она же хрупкая.

У меня внутри что-то обрывается. Начинает сосать под ложечкой, как перед экзаменом.

— Точно? — голос предательски дрожит. — Просто я вчера смотрела… Ее там не было.

Отец бледнеет. Он хватается за край стола, и я вижу, как синеют его губы.

— Как не было? — шепчет он. — Там же… Там все, Аня.

— Я знаю, пап, — подлетаю к нему, усаживаю на стул, хватаю стакан с водой.

В глазах отца мелькает тень чего-то постыдного, знакомого мне еще по тем временам, когда он засиживался допоздна у телевизора, а наутро в доме витало напряжение.

— Пап… Это снова… карты? — спрашиваю я, но он лишь машет рукой, отвернувшись. — Тихо, тихо. Может, я не заметила. Я сегодня ещё раз посмотрю. Не нервничай, тебе нельзя.

Я вру. Я вру так же виртуозно, как хлопала вчера бездарному виолончелисту. Я обыскала всю квартиру. Бутылки нет. Соответственно, флешки тоже. Нас обокрали. Тихо, чисто, без взлома. Кто-то знал, где искать.

Отец пьет воду мелкими глотками, и его рука ходит ходуном, расплескивая жидкость на старые брюки.

— Если денег нет… — он смотрит на меня потерянным взглядом, каким обычно умеют смотреть только дети. — То сегодня все закончится. В десять утра придет новый собственник. Тот самый Морозов. Если я не отдам ему долг за аренду за полгода… Он расторгнет договор.

Морозов. Фамилия бьет наотмашь.

Значит, это все-таки не совпадение. Мой вчерашний «Робуста» — это и есть наш палач. И он придет сюда через три часа.

— Мы что-нибудь придумаем, — твержу я мантру, в которую сама не верю. — Я возьму аванс в театре. Продам что-нибудь. Почку, например. У меня их две, одна лишняя.

Папа слабо улыбается, но в его глазах стоят слезы.

— Иди работай, Анюта. Клиенты идут.

Я возвращаюсь за стойку, чувствуя себя так, будто меня пропустили через гриндер — профессиональную кофемолку. Мелко, в пыль.

Колокольчик над дверью звякает. Первый клиент. Девица лет двадцати пяти, в бежевом пальто, с накачанными губами и взглядом, полным вселенской скорби по поводу отсутствия солнца на Мальдивах.

— Мне латте на кокосовом, без пены, погорячее, но не кипяток, и добавьте сироп «Соленая карамель», но только половинку нажатия, я на диете, — выстреливает она заказом, не отрываясь от телефона.

— Латте без пены не бывает, — машинально отвечаю я, настраивая помол. — Это будет просто горячее молоко с кофе.

Она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня как на говорящую табуретку.

— Девушка, я всегда так беру. Сделайте, что просят. И побыстрее, я опаздываю на йогу.

Я делаю глубокий вдох. Вдох — это арабика. Выдох — это мое желание выплеснуть горячее молоко ей за шиворот.

— Конечно, — растягиваю губы в приторной улыбке. — Сию секунду. Сделаем вам самый лучший, самый плоский латте в городе.

Пока я взбиваю молоко (не доводя до глянцевой пены, раз уж мадам хочет жижу), в голове крутится план. Заявление в полицию писать бесполезно — пока они приедут, пока снимут отпечатки… Морозов вышвырнет нас сегодня. Значит, нужно договариваться с Морозовым.

Я вспоминаю его вчерашний взгляд. Оценивающий. Сальный. «Смелая. Мне такие нравятся».

Меня передергивает. Неужели мне придется… флиртовать с ним? Использовать то, что я вчера так гордо отвергла? Я смотрю на свое отражение в хромированной поверхности кофемашины. Блондинка. Голубые глаза. Пухлые губы (свои, в отличие от любительницы йоги). Я знаю, что я красивая. Я знаю, как действую на мужчин. Обычно я этим не пользуюсь — мне противно быть товаром. Но ради отца…

— Ваш кофе, — ставлю стакан перед девицей.

Она делает глоток, морщится.

— Горчит. Вы что, пережгли зерно?

— Это бленд, — лгу я. — С характером. Хорошего дня.

Часы тикают. Восемь. Девять. Народу становится больше. Я работаю на автомате. Темпер, холдер, пролив, взбить, влить.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Это не касса. Это таймер обратного отсчета моей жизни.

Без десяти десять папа выходит в зал. Он надел свой лучший пиджак — потертый, с заплатками на локтях, но чистый. Причесался. Выглядит как капитан, который готовится пойти на дно вместе с кораблем, но при параде.

— Аня, иди в подсобку, — просит он тихо. — Я сам с ним поговорю. Не хочу, чтобы ты это видела.

— Ещё чего, — фыркаю я, протирая стойку с такой яростью, что в дереве скоро будет дыра. — Я здесь работаю. И я твой партнер, вообще-то. Я останусь.

— Аня…

— Нет, пап. Я буду здесь. Варить кофе. Вдруг этому буржую захочется эспрессо?

Ровно в десять ноль-ноль колокольчик над дверью не просто звякает. Он, кажется, стонет, возвещая о прибытии чего-то тяжелого.

Дверь распахивается. С улицы внутрь врывается порыв ледяного, влажного ветра и… он.

Артем Морозов выглядит еще огромнее, чем вчера. На этот раз он не в костюме. На нем черная кожаная куртка, которую он тут же расстегивает, и под ней виднеется простая белая футболка, обтягивающая литые мышцы груди, и джинсы. На ногах — тяжелые ботинки.

Он входит в кофейню как хозяин. Нет, как захватчик.

За ним семенит какой-то щуплый мужичок с папкой бумаг — видимо, юрист или помощник.

В кофейне сразу становится тесно. Артем снимает солнечные очки (в снег, серьезно? Пижон!), вешает их на ворот футболки и обводит зал взглядом.

Его глаза останавливаются на старых венских стульях, на потертых обоях, на витрине с десертами. На его лице написано брезгливое равнодушие.

— Ну, — его голос, низкий и раскатистый, перекрывает шум кофемашины и негромкий джаз из колонок. — Это и есть тот самый клоповник?

У меня внутри вскипает лава. Клоповник?! Это место — душа моего отца.

Папа делает шаг вперед. Его руки дрожат, но голос звучит твердо:

— Доброе утро, Артем Викторович. Это кофейня «Зернышко». Мы работаем здесь уже пятнадцать лет.

Морозов переводит взгляд на отца. Смотрит сквозь него.

— Я в курсе, сколько вы здесь гниете, Павел Андреевич, — он даже не здоровается. — Ближе к делу. Деньги есть? Или мы сразу переходим к акту приема-передачи помещения и описи имущества?

— Артем Викторович, — папа начинает задыхаться. — У нас возникли непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. Кража. Я прошу… дайте нам отсрочку. Месяц. Я все верну. С процентами.

Морозов усмехается. Его улыбка ещё страшнее, чем я лицезрела вчера.

— Форс-мажор — это когда цунами смыло банк, — чеканит он. А «кража» и «непредвиденные обстоятельства» — это сказки для бедных, Павел Андреевич.

Глава 3

— В бизнесе есть только цифры. На вашем счету ноль. На моем терпении — тоже. Бизнес не терпит соплей. У вас есть долг. У меня есть право вышвырнуть вас на улицу.

Морозов делает шаг вперед, и кажется, что он сейчас просто раздавит отца одной своей аурой. Щуплый помощник за его спиной уже достает какие-то бумаги, щелкая ручкой, как стервятник клювом.

Мой отец сжимается, становясь меньше ростом, и хватается за сердце. Его лицо приобретает оттенок несвежей известки, и я вижу, как его рука тянется к нагрудному карману, в котором лежат его таблетки для сердца.

Все. Хватит.

Я больше не могу стоять за баррикадой из десертов. Ярость, горячая и плотная, как только что взбитая пена, выплескивается наружу.

— Эй! — кричу я, вылетая из-за стойки. Мои каблуки строчат по паркету, словно выстрелы: резко и громко. — А ну тормози, Робуста! Отойди от него, — мой голос звучит низко, почти рыком. Я сама себя не узнаю.

В кофейне повисает звенящая тишина. Клиенты — пара студентов и старушка с пуделем — замирают с чашками у ртов. Помощник роняет ручку. Отец испуганно округляет глаза.

Артем медленно поворачивает голову. Как может быть у таких пронзительных бирюзовых глаз такой тяжелый взгляд, словно бетонная плита? Сначала в этом взгляде сквозит раздражение — мол, какая моська смеет лаять на слона?

Но потом…

Его брови ползут вверх. В его глазах вспыхивает узнавание. А следом — на губах расцветает та самая, дьявольская ухмылка.

Вчера в полумраке коридора он казался мне скалой. Сейчас, при свете ламп, я начинаю замечать ещё больше деталей. Шрам над бровью белеет на загорелой коже. На шее пульсирует жилка.

— О, — тянет он, уголок его губ ползет вверх. — Смотрите-ка. Ромашка с шипами.

Он разворачивается ко мне всем корпусом, игнорируя отца. Теперь я главная мишень.

— А я гадал, где ещё ты работаешь, — говорит он, подходя ближе. Я не отступаю, хотя инстинкт самосохранения орет благим матом. — Думал, в библиотеке или в церковном хоре. А ты, значит, подаешь кофе в этом… заведении?

— Это лучшая кофейня в районе, — цежу я сквозь зубы, вставая между ним и отцом. Я ему по грудь, мне приходится задирать голову, но я чувствую себя валькирией. — И здесь не принято хамить людям, которые старше тебя вдвое. Тебя на ринге вежливости не учили? Ах да, там же главное — бить, а не думать.

Помощник издает сдавленный звук, похожий на писк мыши, которой прищемили хвост.

Отец переводит растерянный взгляд с меня на Морозова.

— Вы… знакомы?

— Имела несчастье столкнуться с этим хамом вчера, — отрезаю я, закрывая папу своим телом, хотя прекрасно понимаю: против этой горы мышц я — как зубочистка против бульдозера. — Пап, иди в подсобку. Выпей лекарство. Я разберусь.

— Аня, нет, это серьезные люди… — лепечет отец.

— Иди! — рявкаю я так, что вздрагивает даже помощник Морозова.

Папа, сгорбившись, уходит. Мы остаемся втроем: я, Артем и его щуплый прихвостень с папкой.

— Смело, — констатирует Морозов, складывая руки на груди. Бицепсы под футболкой натягиваются так, что ткань трещит. — Значит, ты здесь работаешь. Не только в ладоши хлопаешь за деньги, но и кофе варишь. Многостаночница.

Мои брови взлетают вверх. Значит, ты понял, что я клакер? Наводил справки?

— А ты, я смотрю, не только морды бьешь, но и стариков до инфаркта доводишь? — парирую я, глядя ему прямо на переносицу. — У тебя хобби такое — пинать слабых? Или это компенсация за то, что на ринге тебе слишком часто отбивают голову?

— Девушка, выбирайте выражения! Это Артем Викторович Морозов, чемпион…

— Мне плевать, хоть граф Дракула в боксерских трусах, — перебиваю, не сводя глаз с Артема. — Это моя территория. Либо заказывай кофе, либо проваливай. Разговор о долге будем вести через юристов.

Артем делает шаг ко мне. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Он вторгается в мое личное пространство, заполняет собой все. Воздуха становится мало, и он пахнет опасностью.

— У вас нет юристов, Ромашка, — говорит он тихо, наклоняясь к моему уху. — У вас нет денег. У твоего отца сердце на ладан дышит. Ты блефуешь и делаешь это паршиво. И я не хамлю. Я констатирую факты. Твой отец — банкрот. Долг не погашен. У меня есть полное право выставить вас пинком под зад прямо сейчас. Вместе с твоим драгоценным кофе.

— Попробуй, — шиплю я. — Только учти, я знаю, как варить кофе, от которого у тебя сердце остановится. И никто не докажет, что это был просто слабый моторчик у перекаченного стероидами быка.

Артем смотрит на меня секунду, две… А потом вдруг начинает смеяться. Громко, искренне. Этот звук заполняет кофейню, отражается от стен. Он запрокидывает голову, обнажая сильную шею. Его кадык трясется.

Я стою, сбитая с толку. Я его оскорбила, а он ржет?

— Ты мне угрожаешь? — он вытирает выступившую слезу (или мне показалось). — Кофеиновой перегрузкой? Серьезно? Боже, какая прелесть.

Меня трясет от злости. И от чего-то ещё. От его близости кожа покрывается мурашками, и это бесит меня больше всего.

— Я сделаю тебе кофе, — внезапно говорю я. — За счет заведения. А потом мы поговорим. Как цивилизованные люди. Если ты, конечно, знаешь значение этого слова.

Артем усмехается и отступает на шаг.

— Только что ты угрожала мне, а теперь предлагаешь кофе? У тебя настроение так быстро меняется, Ромашка, или ты все-таки решила меня проверить на прочность? В любом случае, я рискну. Валяй. Удиви меня.

Я возвращаюсь за стойку. Руки дрожат, но я заставляю их двигаться четко. Холдер. Щелчок кофемолки. Аромат свежемолотого зерна немного успокаивает.

Я готовлю ему двойной эспрессо. Самый крепкий, какой только можно выжать из нашей машины. Из робусты темной обжарки. Без сахара, естественно.

Это не напиток. Это нефть. Это чистый кофеин, концентрированная горечь.

Я ставлю чашку перед ним.

— Пей.

Он берет крошечную чашку своими огромными пальцами, его костяшки перебинтованы. Артем смотрит на черную жидкость. Потом на меня. И опрокидывает содержимое в себя одним глотком. Даже не поморщившись.

Я жду реакции. Жду, что он скажет «гадость». Но он лишь облизывает губы.

— Неплохо, — кивает он. — Горчит. Как твоя жизнь, видимо.

— Как твой характер, — огрызаюсь я.

— Артем Викторович, — вмешивается помощник, нервно поглядывая на часы. — У нас встреча со спонсорами через час. Нам нужно решить вопрос с помещением. И… — он понижает голос, — звонили из пресс-службы. Статья в «Life” набирает обороты. Вас обвиняют в нападении на парковщика.

Артем резко оборачивается к нему, его лицо темнеет.

— Свидетели на его стороне. Видео нет, но… Репутация, Артем. Спонсоры уже прислали письмо с предупреждением. Им не нужен «бешеный пес». Им нужен герой, пример для подражания.

Я прислушиваюсь, протирая чашки. Вот оно. У «Робусты» проблемы. Его считают агрессивным животным. Ему нужно «отмыться».

В этот момент дверь кофейни открывается, и входят двое полицейских. О нет. Я же вызывала их утром по поводу кражи. Причем домой. Тайминг просто божественный. Вопрос в том, почему они пришли ко мне на работу?

— Кто вызывал наряд? Кража? — лениво спрашивает старший лейтенант, оглядывая зал.

Морозов и его помощник замолкают, глядя на меня.

Это мой выход.

Если я сейчас скажу правду, что на флешке был доступ к долларовому счету, на котором были «черные» доллары отца, которые он копил в обход налогов, и что я не знаю, откуда они взялись, у нас будут проблемы не только с Морозовым, но и с ОЭБиПК.

Нужно, чтобы они просто зафиксировали кражу и ушли искать инкрустированную бутылку, а не начали копаться в нашей бухгалтерии.

Я выхожу к полицейским. В одну секунду меняю осанку. Плечи опускаются, глаза становятся влажными и испуганными. Губы начинают мелко дрожать. Я превращаюсь в жертву. В бедную, несчастную девочку.

— Это я, — мой голос срывается. Я шмыгаю носом. — Товарищ лейтенант… Это ужасно. Это была память о маме.

Артем опирается бедром на стойку и с интересом наблюдает. Он скрещивает руки, ожидая шоу.

— Как удобно, что вы живете и работаете в одном здании. Что пропало? — лейтенант достает блокнот.