Глава 1

Каждый раз в Санкт-Петербурге наблюдаются ровно одни и те же виды лжи: первая — это прогноз погоды, заверяющий, что сегодня-то непременно будет солнце, и мне не обязательно брать с собой зонт; вторая — это вечное «я перезвоню» и третья — мои аплодисменты.

Я стою в седьмом ряду партера, и кажется, что меня зажало между, я бы сказала «грузной» дамой в бархате (но нет, просто толстой), от нее пахнет нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого мокрые ладони, и он все время ерзает. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее какой-то ужасный звук, похожий то ли на скрип телеги, то ли на стон умирающего кита, но последнего, благо, я никогда не слышала. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.

Им всем плевать. Мне — тем более, но мне за это платят.

— Сейчас, — командует мне в наушник старший координирует.

Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.

Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук всю свою страсть, которой в его музыке нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.

Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня вдруг оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияет, словно начищенный до блеска самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Да ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис, вот и все.

Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.

Я — Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я за дорого продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.

Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, будто приклеенная к лицу скотчем последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть — уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, если я случайно задену ресницы пальцами — под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.

Я пробираюсь к выходу на ватных ногах, лавируя в потоке людей. Здесь катастрофически мало воздуха. Я прекрасно знаю свое дело: моя задача в данный момент — раствориться, исчезнуть до того, как кто-то заподозрит неладное. Но сегодня все идет не по плану.

Отец утром позвонил и сказал, что новый арендодатель грозится поднять ставку за нашу кофейню в два раза. В два, мать его, раза. Это значит, что мне придется брать больше смен в «Зернышке» и больше заказов здесь, в театре лжи. Мои мечты о спокойной учебе можно смыть в унитаз вместе с кофейной гущей.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к служебному выходу, надеясь срезать путь через VIP-зону. Обычно здесь пусто, только охрана, с которой я давно договорилась обо всем за пару стаканчиков бесплатного латте.

Но сегодня коридор перегорожен. Точнее, его перегораживает гора.

Мужчина стоит спиной ко мне, разговаривая по телефону. Он огромный. Не просто высокий, а монументальный. Широченные плечи, темно-синий дорогой пиджак внатяжку, который, кажется, треснет, если этот человек решит глубоко вдохнуть. Прическа Малкольм, волосы на пару тонов темнее моих, мощная шея. От него буквально веет грубой силой — какой не место в филармонии.

— Я же сказал, мне плевать на условия, — рычит он в трубку. Его голос низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бегут мурашки. Неприятные. Или нет? — Если они не подпишут до завтра, я превращу их лица в отбивную. Юридически грамотно, разумеется.

Я закатываю глаза. Очередной хозяин жизни, решающий вопросы методом катка.

— Простите, — произношу я своим фирменным «невинным» тоном, пытаясь протиснуться между ним и стеной. — Разрешите пройти.

Он не двигается. Даже не оборачивается. Просто игнорирует меня, как надоедливую муху.

— Да пошел ты, — бормочет он собеседнику и сбрасывает вызов.

Я теряю терпение. Мои ноги гудят от каблуков, я хочу есть, и мне меньше всего хочется играть в вежливость с трамвайным хамом в костюме от Бриони.

— Эй, Скала, — я слегка тыкаю его пальцем в локоть. Твердый, как камень. — У вас, кажется, слуховой аппарат барахлит. Дайте пройти.

Мужчина медленно поворачивается.

Первое, что я замечаю — это глаза. Холодные, бирюзовые, редкие, похожие на воды Северного Атлантического. Цепкий взгляд хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. У него жесткое лицо с резкими скулами, которые по обеим сторонам лица собрали все оттенки фиолетового и желтого, перебитый нос (что в совокупности немного портит аристократический холеный лоск его костюма) и шрам над бровью.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно сканирует. Задерживается на губах, опускается к декольте (скромному, но все же), скользит по ногам. Я чувствую себя так, словно меня только что раздели и оценили стоимость каждого сантиметра кожи.

— Ты кто такая? — спрашивает он спокойным тоном, но в нем звенит металл. — Заблудилась, Красная Шапочка?

— Ромашка, — машинально поправляю я. — И я не заблудилась. Это вы перегородили проход своим эго. Оно у вас, видимо, отдельным рейсом летает.

Его брови ползут вверх. Кажется, он удивлен. Такие, как он, привыкли, что блондинки с кукольными лицами либо вешаются им на шею, либо испуганно молчат.

— Острая на язык, — усмехается он. Улыбка у него хищная. — А с виду — божий одуванчик. Сладкая, как сахар. Что ты здесь делаешь, Ромашка? Автограф клянчишь?

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, но спина упирается в прохладную стену. Пространство между нами сжимается. От него пахнет дорогим табаком, кожей и эбеновым деревом. А ещё опасностью.

— Мне не нужны автографы от людей, у которых вместо мозга протеин, — я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. Сердце колотится, как сумасшедшее, но я не показываю страха. Я актриса, черт, возьми. — Отодвиньтесь. Вы нарушаете мое личное пространство.

— А если не отодвинусь? — он упирается ладонью в стену рядом с моей головой.

Его лицо оказывается слишком близко. Я вижу, как расширяются его зрачки. Он играет со мной. Ему скучно, и я для него — минутное развлечение после скучного концерта.

— Тогда я закричу, — сладко улыбаюсь я. — И скажу охране, что вы пытались меня лапать. Учитывая вашу бандитскую рожу, поверят мне, а не вам.

Артем (я ещё не знаю, как его зовут, но ему бы подошло только это имя, с приставкой что-то вроде «Молот» или «Танк») смеется. Смех у него гулкий, идущий из груди.

— Смелая, — констатирует он, убирая руку. Но не отходит. — Мне такие нравятся. Обычно вы, питерские интеллигентки, падаете в обморок от одного моего взгляда.

— Я не интеллигентка, — фыркаю я. — рабочий класс. А теперь брысь с дороги.

Я пользуюсь моментом и ныряю под его рукой, стараясь не коснуться его тела. Но в узком коридоре это невозможно. Мое плечо задевает его грудь. На долю секунды меня обдает жаром. Это как прикоснуться к раскаленной печи. Электрический разряд прошибает от макушки до пяток, заставляя дыхание сбиться. Моя голова кружится, я запинаюсь и теряю равновесие. Снова хватаюсь за лапу этого самого амбала (иначе и не скажешь!), и шепчу про себя:

«Ну-у Аня-я!». Вслух же произношу:

— Ой, простите, здесь так тесно!

Наверное, теперь «Молот» думает, что я над ним натурально издеваюсь. Я выравниваюсь, отпускаю его руку, но в тот же момент оказываюсь в его крепких объятиях. Ну он и наглец!

— Зато теперь ты в моих руках. И ничего не сможешь с этим сделать, — ухмыльнувшись, прошептала мне на ухо эта побитая Скала.

— Быстро руки от меня убрал! Я тут работаю, придурок! Сейчас вызову охрану, — действительно пугаюсь я, и пытаюсь просунуть руку в карман сумочки, чтобы дотянуться до своего бейджа с сигнальной кнопкой.

— Вообще-то, это как посмотреть, кто из нас начал первым распускать руки, — бархатисто на полном серьезе замечает мужчина и никуда меня не отпускает, не думает ослабить свою хватку ни на йоту, только внимательно, с интересом исследует меня своими бирюзовыми глазищами. Еще чуть-чуть и сожрет!

— Ах, да? — снова иду в наступление я, перескакивая с ты на вы от волнения, и обратно. — То есть, это я, по вашему, грубо нарушила границы вашего особо охраняемого личного пространства?

— Не только, — шепчет Скала мне на ухо, и тоже перескакивает на вы. Правда, вряд ли от волнения. Он же не я, все-таки. — Вы ещё и сердце мое зацепили. Что я, по вашему, должен сделать? Тут не охрану, а полицию на место преступления вызывать надо!

Он мягко ловит и блокирует мою руку так, что на кнопку я нажать не успеваю. Надо сказать, за словом в карман он тоже не лезет. Думает, я поведусь на этот тупой подкат? Не так-то я уж и глупа, мистер Гора.

— Можно, конечно, — подмигиваю ему, потому что мой приступ страха и не вовремя накатывающей истерики наконец сменяется любопытством и я решаю подыграть. — Но думаю, вас заберут в отделение за незаконный захват… моего внимания. И прекращение поступления кислорода в мозг от вашей близости.

Гора издает звук, больше похожий на хрюканье, чем на смех, и тут же напоказ задумывается.

— Хм… Или, может, за незаконное присвоение вашей улыбки? — Мужчина, имени которого я до сих пор не знаю, несмотря на наши пикировки, наклоняется еще ближе ко мне, и у меня по телу начинают бегать крохотные, почти колючие мурашки. — Хотя, на самом деле, я думаю, что за прекращение моего самообладания ваше наказание тоже будет достаточно строгим. Тебе восемнадцать-то есть вообще?

— О, я боюсь, — пропускаю комментарий про свой возраст мимо ушей и слегка игриво отвечаю. — Боюсь быть побежденной в этой игре.

Я вдруг расслабляюсь, нежно обнимаю Скалу в ответ и томно вздыхаю. Это оказывается опасным, потому что я тут же ощущаю реакцию его тела на себя. Все его мышцы мгновенно превращаются в твердь. Он шумно выдыхает, и чуть отпустив меня, сдвигает свои руки — на мои — с моей талии.

— Тогда готовьтесь, — меня обжигает его горячий шепот, а следом за ним внезапно его грубые, мозолистые руки проводят по коже моих предплечий так нежно и чувственно, что я дрожу.

— Только попробуй! — высоко взвизгиваю я, испугавшись своей же реакции, отдергиваю руки и пытаюсь сделать шаг назад, но резко торможу себя. Я не трусиха! — Хотя… Может, я передумала.

Я возвращаю руки на место, решив проверить, насколько далеко зайдет этот «красавчик». А съездить по лицу я ему всегда успею. Ну, или по яйцам. Так ведь?

— Вот и прекрасно, — отвечает он, и мне тут же хочется стереть эту абсолютно бесячую ухмылку с его лица. — Как насчет того, чтобы сбежать отсюда вместе и продолжить совершать «преступление»?

Я решаю не отступать до конца.

— Зависит от того, насколько строгим будет наказание, — я тоже задумываюсь напоказ, в точности, как он минутами ранее. — Или от того, какое будет вознаграждение…

— О, обещаю, оно будет стоящим, — игриво, и с вызовом отвечает Скала. — Но, может быть, и тебе придется ради этого пойти на все возможные «преступления».

Это что он там себе успел напридумывать? Я замираю на миг, и он тоже. Он резко отпускает меня. Кажется, до нас обоих одновременно доходит, что игры — играми, но делать дальнейшие шаги по этому пути никто из нас двоих не готов.

Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжелый, физически ощущаемый.

— Ещё увидимся, Ромашка, — бросает он мне вслед. И почему-то это слишком уверенно, и даже как угроза. — Только в твоих снах, качок, — огрызаюсь я, не оборачиваясь, и ускоряю шаг.

Вылетаю на улицу, под спасительный питерский дождь. По крайней мере сейчас он мне кажется именно таким. Начало февраля — а вместо снега с неба — льет дождь! Холодные капли остужают горячие щеки. Меня трясет от адреналина и от странного, тягучего напряжения, которое отдается где-то внутри.

Какой же он мудак. Самодовольный, наглый, властный мудак.

Я достаю телефон, и, вместо того, чтобы ехать, как обычно, на общественном, вызываю такси. Пока жду, гуглю имя на афише, которая висит рядом с VIP-входом. Там, среди спонсоров концерта, мелькает знакомое лицо.

Артем Морозов. Чемпион мира по боксу в полутяжелом весе. Прозвище — «Робуста».

Я хмыкаю, глядя на экран. Это что же получается? И правда, Артем?

— Робуста, — проговариваю про себя я, смакуя само слово на вкус одними губами.

Это самый дешевый, горький и грубый сорт кофе. В нем много кофеина, он сильно бодрит, дает резкий прилив энергии и оставляет вяжущее послевкусие. В чистом виде его пить тяжеловато — слишком крепко. Его добавляют в смеси только для крепости и дешевизны.

Идеальное прозвище.

Он такой и есть. Горький, пережженый, слишком крепкий для нормального человека. Я же предпочитаю арабику — мягкую, с кислинкой, сложную.

Я сажусь в такси, уверенная, что больше никогда не увижу этого «Робусту». Санкт-Петербург большой город, наши миры не пересекаются. Я варю кофе и продаю аплодисменты, он бьет людей по лицу за миллионы.

Однако, я довольно быстро узнаю о том, как же я ошиблась в этом плане.

Дома меня ждёт тишина. Отец уже спит, но свет на кухне горит. На столе лежит записка: «Анюта, не буди. Сердце шалит. Таблетки выпил. Деньги за аренду… Мы что-нибудь придумаем».

Я комкаю бумажку. «Что-нибудь придумаем» — это девиз нашей семьи последние три года, с тех пор как умерла мама. Только вот придумывать у папы получается все хуже.

Мой взгляд падает на сервант. Там, на средней полке, среди старых сервизов, стоит красиво инкрустированная разными блестяшками бутылка ликера. Мама из-за нее всегда тряслась, вроде как то ли ликер в ней был многогодовой выдержки, то ли сама бутылка — редкая вещь — дизайнерская или из девятнадцатого века, я так и не поняла и никогда в подробности вдаваться не хотела. Знаю наверняка только то, что дно у бутылки непростое — внутрь него папа вложил флешку с доступом к нашим накоплениям на черный день. Небольшой неприкосновенный запас — три тысячи долларов.

Папа, как и мама, берег эту бутылку как зеницу ока.

Но сейчас полка пуста. Ничего на ней не стоит. По-крайней мере, бутылка так уж точно. Сначала я думаю, что папа переставил ее, или доставал флешку, чтобы заплатить за аренду и начинаю обшаривать глазами комнату — бутылки нигде нет.