Цитаты из книг автора «Себастьян Жапризо»

Он говорит: – Ты ничего не знаешь. У тебя нет сердца. Или же ты припрятала его так далеко, что до него никак не добраться.

Жду до скончания века, потом он говорит: – Уже не помню. Нужно у нее спросить. Один приятель отца, у него был грузовик. Я тогда был еще маленьким. Ему было ровно десять, он родился в ноябре. Беру свою книгу и делаю вид, что читаю. Он говорит: – Они пили вино и смеялись на кухне, это все, что я помню. Я смотрю в свою книгу про Мэрилин. Смотрю в книгу. Пинг-Понг говорит: – Снег тогда лежал. А почему ты спрашиваешь? Я повожу одним плечом, чтобы дать понять, что мне наплевать, и смотрю в книгу о Мэрилин. Однажды я сидела на ступеньках у входа в наш дом в Араме с папой. Сидела на ступеньках. Кажется, мы играли с пробкой от бутылки. Я хотела играть еще и еще. Я сидела на ступеньках. Да, с пробкой, привязанной к веревке. Я старалась поймать ее стаканом. А папа дергал веревку. На каменных ступеньках.

Проходит еще полдня, она не спускает с меня глаз, будто я какая-то невидаль, и говорит: – А чего это тебя так интересует наше пианино? Я видела в первое же утро, как ты его разглядывала в сарае, все крутишься вокруг него, Микки задаешь вопросы, у меня допытываешься. Я отбрыкиваюсь с невинным видом: – Я, что ли, Микки задавала вопросы? Она отвечает довольно сухо: – Ты его спрашивала, всегда ли оно стояло у нас, не отдавали ли мы его кому-то, когда он был маленьким. Не пытайся мне внушить, что мой Микки врет. Я круто меняю тактику: – Ах, это? Да, конечно, спрашивала. Еще полдня, не меньше, она пялится на меня поверх своих окуляров. Потом говорит другим тоном – намного спокойнее и гораздо более свойским: – Зачем? Я говорю: – Мне кажется, я видела такое пианино в Араме, когда мне было года два или три. Я еще не закончила, а она уже отвечает: – Арам далеко отсюда. Он наверняка туда не забирался. К тому же, когда оно последний раз покидало наш двор, тебя еще на свете не было. Сердце у меня колотится, но я все-таки говорю: – Наверное, вы ошибаетесь. Это когда было? Жуть, этот ее сверлящий взгляд. Мне начинает казаться, что она все знает и уже давно. Бывают такие мужья, которые рассказывают женам о своих гнусных похождениях. Но нет. Она повторяет: – Ты еще тогда не родилась. Муж потащил его в город, чтобы сдать в ломбард, но они не захотели его взять. Поэтому мы оставили его себе. Я бы хотела еще кое-что спросить, но понимаю, что пора остановиться. Она все запоминает и далеко не дура. Начнет по-настоящему что-то подозревать. Я говорю: – Выходит, я ошиблась. С кем не бывает.

но я-то знаю, усвоила еще с тех пор, когда под стол пешком ходила, что нельзя делиться с подружками ничем сокровенным, разве что хочешь сэкономить на объявлении в газете.

Она осторожно берет меня за плечи и ведет в погреб, как раньше, когда хотела спокойно со мной поговорить. Я говорю, рыдая: – Скажи, ты понимаешь? Понимаешь? Она грустно шепчет: – Ну да. Ты хочешь выглядеть хуже, чем ты есть. Это тебя губит.

Как обидно, что он сын своего папаши-подонка, а папаша этот явился на свет, чтобы я страдала, ну а я явилась на свет, чтобы теперь все они, как один, страдали еще сильнее.

Я стою, уставившись в пол, словно пытаюсь сдержать слезы, нежная, как цветок.

Всю оставшуюся жизнь валяюсь на кровати, пялюсь в потолок и про себя называю ее старой каргой. Все, решено – прежде чем она сумеет от меня избавиться, она заплатит за мое подвенечное платье. Немыслимое, все в кружевах. И выстирает его в собственных слезах. Уж я постараюсь.

Ни в белье Пинг-Понга, ни среди других вещей не нахожу золотого зажима для денег.

Но я все равно улыбаюсь ему ангельской улыбкой и изо всех сил прижимаю к себе плюшевого мишку.