Цитаты из книг автора «Себастьян Хафнер»

При этом личность Гитлера, его прошлое, само его существо, его речи скорее шли в минус его движению. Для широких кругов населения он и в 1930 году был сомнительной фигурой из темного прошлого: мюнхенский мессия 1923 года, вождь гротескного «Пивного путча». Даже внешне его облик был отвратителен любому нормальному немцу, а не только нам, «умным»: гладкая сутенерская прическа; парикмахерская элегантность; неистребимый говор венской окраины; частые и длинные речи, да еще с эпилептическими взвизгами; дикая жестикуляция; лающий ор; мечущийся или, наоборот, тупой взгляд. Плюс содержание его речей: радость от угроз, радость от жестокости, кровожадные палаческие фантазии. Большинство из тех, кто аплодировал ему в 1930-м на митингах в берлинском Дворце спорта (81), не рискнули бы попросить у него прикурить, встреть они его на улице. Но тут-то и обнаруживается один из удивительнейших парадоксов восприятия: отвратительное, мерзкое, гнусное до дрожи притягивает, завораживает в том случае, если оно доведено до крайности. Ведь никто бы не удивился, если бы тип, подобный Гитлеру, после первых же своих речей был бы схвачен за шиворот первым же полицейским и водворен туда, где ему и надлежит быть, подальше от глаз людских. Но поскольку ничего похожего не происходило, тип этот, наоборот, поднимался все выше и делался все безумнее, все знаменитее, и восприятие отвратительного перевернулось: монстр начал привлекать внимание. В этом и заключалась загадка Гитлера, то странное ослепление, отупение его противников, которые не способны были разделаться с этим феноменом и стояли, застыв, будто под взглядом василиска, не понимая, что им бросает вызов исчадие ада.

Да, смерть Штреземана была началом конца.

На следующий день газеты поместили сообщение: «Штреземан скончался». И мы, прочитав это, испытали холодный ужас. Кто теперь остановит бестий? Как раз в это время они начали шевелиться. Как раз в это время они выдвинули совершенно бредовое «народное требование», первое из требований такого рода: все министры, если впредь будут заключать международные договоры «на основе лжи о военной вине», подлежат наказанию в виде тюремного заключения (77). Тупицы только того и ждали. Плакаты и шествия, массовые собрания, марши, перестрелки. Мирное время кончилось. Пока был жив Штреземан, не верилось, что мирное время когда-нибудь кончится. Теперь все поняли: так оно и есть.

Тэдди очень рано исчезла из нашего круга. Уже в 1930 году она уехала в Париж с твердым намерением не возвращаться в Германию. Наверное, она была первой немецкой эмигранткой. По натуре более тонкая и проницательная, чем мы, она задолго до прихода к власти Гитлера почувствовала угрожающий рост глупости и злобы в Германии. Раз в год летом она все-таки приезжала в Берлин, но все чаще и чаще говорила нам, что дышать в стране становится тяжелее. Последний раз она приехала к нам летом 1933 года. Больше она в Германию не возвращалась.

Германии, тоже словно по всеобщему соглашению, наступили растерянность, расслабленность, полная сдача и капитуляция — коротко говоря, нервный срыв.

отсутствие твердого, неподвластного никакому давлению извне ядра, отсутствие благородной твердости, внутренних, мобилизующихся как раз в час испытаний резервов гордости, убеждений, веры в себя, в свое достоинство. Всего этого у немцев нет. Немцы как нация ненадежны, мягки, лишены костяка.

Разумеется, было и самое обыкновенное приспособленчество, примитивное карьерное шкурничество.

Затем: мутное опьянение, опьянение единством, магнетизм массы. Далее, у многих было также отвращение и жажда мести по отношению к вождям и руководите

Этот процесс в каждом отдельном случае носил явные признаки нервного срыва. Самой простой и, если покопаться, почти у всех самой глубокой причиной был страх. Избивать, чтобы не быть избитым

нацисты наверняка набрали бы большинство голосов. Причиной тому — не только террор, не только бесконечные праздники (хотя немцы с великой радостью опьяняются патриотическими торжествами). Решающую роль сыграло то, что ярость и отвращение к собственным трусливым вождям-предателям в тот исторический момент оказались сильнее ярости и ненависти по отношению к настоящему врагу.