5

Эти деньги мне очень бы пригодились. Их можно было заработать быстро и без лишних усилий. На гонорар я смог бы привести в порядок свой плавучий дом. Он стоял пришвартованным в укромной бухте, скрытой от глаз с воды, куда можно было добраться только по узкой тропинке через лес Груневальд, и в последние годы служил мне пристанищем. Но три месяца назад лесник обнаружил этот незаконный причал и донес на меня, из-за чего мне пришлось расстаться с когда-то самым любимым уголком на земле.

– Вы что, с ума сошли? – потрясенно спросил Альтхоф. – Какая, черт возьми, разница, какой рукой моя дочь играет в теннис или держит ручку?

– Ну… – Я перевернул снимки так, чтобы отец и Кристина могли их лучше видеть. – Все раны находятся на правой стороне тела.

– И что?

– Порезы, – указал я на соответствующий снимок, – неглубокие, но очень ровные. Кроме того, на внутренней стороне тела их нет.

– А где они тогда? – слишком спокойно поинтересовалась Кристина Хёпфнер. Как эксперт в области уголовного права, она прекрасно понимала, о чем я.

– Там, где не так больно.

– К чему вы клоните? – спросил меня отец.

– К тому, что этот Норман, – я посмотрел Альтхофу в глаза, – скорее всего, не имеет никакого отношения к ранам вашей дочери.

– С чего вы, черт возьми, это взяли?

Я наклонил голову, хрустнул шейными позвонками, но это не помогло мне расслабиться.

– Ну, хотя с моего семинара по судебной медицине прошло много времени, но длинные параллельные порезы в легкодоступных местах… Я также осмотрел запястья вашей дочери – ни следов удержания, ни следов сопротивления. Для меня это классический случай самоповреждений.

Альтхоф буквально взвился.

– Вы намекаете, что Антония сама себе…

– Не просто намекаю.

– Но… – Он судорожно глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Зачем ей это делать?

Я пожал плечами. Подростки, которые умышленно причиняли себе вред, обычно страдали от тяжелейшего эмоционального стресса. Это могло быть попыткой снять внутреннее напряжение или наказать себя. Была ли Антония жертвой травли в школе, или ее травмировал развод родителей? Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы поставить диагноз, а моих компетенций не хватало, чтобы проникнуть в глубины ее подростковой души. Поэтому я ответил отцу:

– Я не знаю, почему она так поступает, но именно это сейчас и нужно выяснить. Только помощь юриста или частного сыщика тут ни при чем – Антонии необходима терапия.

Он вскочил со стула.

– Мелкий паршивый детективишка, что вы себе позволяете? Явились сюда, в наш дом, и несете такие чудовищные вещи про мою…

Он не договорил – не потому, что Кристина мягко коснулась его руки, а потому, что, как и все мы, услышал голос:

– Папа, пожалуйста.

Мы одновременно обернулись к двери, где стояла Антония; она возникла неожиданно – словно кадр, вспыхнувший на экране внезапно включенного проектора. Я понятия не имел, как долго она нас слушала, но явно достаточно. Она плакала, но мы очень отчетливо услышали ее слова:

– Он прав.

Мы синхронно вздрогнули за столом, когда Антония захлопнула за собой дверь. Затем она побежала по коридору, видимо, обратно в свою комнату.

6

– Зачем вы хотели, чтобы я пришел? Вы ведь наверняка сами это знали?

Кристина Хёпфнер проводила меня до выхода из многоквартирного дома. Мы стояли на подъездной дорожке, которую недавно расчистили от листвы с помощью воздуходувки, что вполне естественно для прилегающей территории роскошного, только что отреставрированного старинного здания, особенно в таком районе.

– Что вы не возьметесь за это дело, я, конечно, знала. Хотя бы из-за нехватки времени. Но вот насчет самопо-вреждений? – Она сделала колеблющееся движение рукой, словно имитируя самолет в зоне турбулентности. – Да, я это подозревала. Но пригласила вас сюда не из-за соседа.

– А из-за чего?

– Из-за Антонии. Мне посчастливилось провести с вами уже немало времени, господин Цорбах. Я наблюдала за вами, практически изучала вас. И знаю, какое впечатление вы производите на свидетелей, судей и прокурора. Я поняла, почему вы были таким выдающимся полицейским и журналистом.

– Мои работодатели считали иначе, – сказал я. Хотелось пошутить, но, к сожалению, прозвучало это скорее обиженно.

Адвокат убрала руку, но ее пристальный взгляд все еще словно держал меня в плену.

– Вы честный. Искренний. Никогда не ходите вокруг да около – и именно этим вызываете доверие. С вами хочется быть откровенным. Я надеялась, что с Антонией произойдет то же самое.

Похоже, ее план сработал. Перед встречей с отцом Антонии я действительно успел побеседовать с ней наедине – сознательно на непринужденные, поверхностные темы. Ни слова о насилии, ранах, отце или Нормане. Вместо этого я спросил у нее совета – стоит ли мне отправить запрос сыну в социальных сетях или это будет неловко.

Взгляд Кристины смягчился. В нем снова мелькнуло то, что я все чаще стал замечать в последние недели – и что не вязалось с ее подчеркнуто профессиональной отстраненностью на публике: меланхолия.

– Через три дня, – тихо произнесла она.

Мимо нас, слегка покачиваясь, пролетел каштановый лист. Он опускался к земле медленно, словно мыльный пузырь.

– Через три дня, – подтвердил я Кристине Хёпфнер.

Мой телефон зазвонил, и я воспользовался этим поводом, чтобы попрощаться и вернуться в свой плавучий дом, пока он все еще принадлежал мне.

Три дня.

До начала моего тюремного срока. Два с половиной года из-за Франка Ламана – парня, которого я опекал как наставник, когда он работал у меня стажером в газете. И которого я потом замучил насмерть.

– Алло? – Я выудил ключ от своего старого «вольво» из внутреннего кармана парки и одновременно ответил на звонок неизвестного абонента.

Или, точнее, абонентки.

– Господин Цорбах?

– Да.

– Вы журналист?

– Был им. По какому поводу вы звоните?

– Меня зовут Эмилия Ягов.

Я бы дал ей сорок с небольшим. Хотя, учитывая боль в ее голосе, определить возраст было почти невозможно. Казалось, эта боль прорезала ее голосовые связки глубокими бороздами – что укрепило мое предположение, с кем я имею дело.

– Та самая Эмилия Ягов? – спросил я, садясь в свой «вольво».

Дело пятнадцатилетней Фелины, которая несколько недель назад, как обычно, вышла из дома утром, но так и не дошла до школы и с тех пор бесследно исчезла, конечно же, не ускользнуло и от моего внимания. Судьба Фелины, которую невозможно было игнорировать из-за шумихи в СМИ, напомнила мне о моих предыдущих делах – тех, с которыми я больше никогда не хотел иметь ничего общего.

Именно поэтому у меня болезненно напряглась шея, когда Эмилия Ягов подтвердила свою личность и сказала:

– Я в полном отчаянии, господин Цорбах. Мне срочно нужна ваша помощь.