4

Александер Цорбах

Три дня спустя

Порезы на коже тринадцатилетней девочки были сделаны опытной рукой. Запекшаяся кровь выглядела свежей – ей не было и двух дней. Как и кровоподтек размером с кулак и ожог на бедре от потушенной сигареты.

– Теперь вы понимаете, с каким извращенным ублюдком мы имеем дело? – спросил Клаус Альтхоф. Его нижняя губа дрожала от ненависти, но он все же пытался говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости: его дочь Антония находилась у себя в комнате и не могла услышать. – Этот псих наверняка получал удовольствие. Вы только посмотрите на это!

Призыв отца был излишним. Я и так не мог отвести взгляд от ужасающих фотографий, на которых были запечатлены травмы Антонии, и корил судьбу. С недавних пор я верил, что все зло человечества происходит от того, что нам не хватает одного ответа. Ответа на вопрос «Зачем я живу?». И я имел в виду не вопрос об универсальном смысле, который философы и ученые обсуждают с зарождения сознания. Мне было бы достаточно индивидуального ответа, касающегося только меня: «Для чего я, Александер Цорбах, тридцати девяти лет, ростом метр восемьдесят пять, весом девяносто два килограмма, вообще нахожусь здесь, на этой земле?»

Служила ли моя жизнь какой-то высшей цели? Или мое существование – бессмысленная прихоть Вселенной? Имело ли вообще смысл то, что, будучи полицейским, я пытался спасать жизни других людей, если в итоге был вынужден застрелить безумную женщину, которая собиралась сбросить похищенного из больницы младенца с автомобильного моста?

Найдется ли когда-нибудь высшая инстанция, которая похвалит меня за то, что я, уйдя из полиции, занялся журналистскими расследованиями и спас ребенка из лап серийного убийцы, которого до сих пор не поймали? Или же то высшее существо, которое устанавливает правила нашего существования, в конце моей жизни лишь посмеется надо мной за то, что, пытаясь спасти чужих людей, я разрушил собственную семью и случайно убил невинного? Ведь, по крайней мере, одно несомненно: если бы я уделял больше внимания своей семье, моя жена была бы жива, а мой тринадцатилетний сын Юлиан не просыпался бы каждую ночь от кошмаров.

– Ваша дочь подверглась насилию в эти выходные? – спросил я, все еще держа в руках полароидные снимки.

– Именно, – подтвердила Кристина Хёпфнер, соседка взволнованного отца, которую я очень уважал.

За последние годы, в течение которых она представляла мои интересы в суде как адвокат по уголовным делам, мы, возможно, и не стали друзьями, но между нами установились доверительные отношения, выходящие за рамки профессиональных. Как это обычно происходит, когда проводишь много времени с человеком, в чьи юридические руки вверяешь свою судьбу.

– Не могли бы вы оказать мне услугу? – недавно спросила меня Кристина. – Речь идет о хорошем знакомом.

Я не мог отказать и решил вникнуть в ее соседские проблемы. Она ведь так много для меня сделала. Поэтому я согласился на сегодняшнюю встречу.

Мы сидели друг напротив друга за старомодным и, вероятно, возмутительно дорогим обеденным столом в стиле кантри, после того как мне позволили немного поговорить с Антонией наедине в ее комнате.

Кристина Хёпфнер даже в свободное время следила за тем, чтобы ее достаток, обеспеченный блестящей адвокатской работой, не бросался в глаза, а вот ее сосед явно не стремился к сдержанности – массивные фирменные часы и рубашка с броским логотипом бренда говорили сами за себя.

– Давно у вашей бывшей жены этот новый мужчина? – спросил я Альтхофа.

– Примерно полгода.

– Вы делите опеку?

– Основной опекун – я. У Астрид Антония бывает через выходные.

Я кивнул.

– А раньше ваша дочь уже возвращалась с подобными травмами?

Клаус неприязненно взглянул на меня.

– Я ведь не осматриваю ее тело после каждого визита, господин Цорбах. Я вообще узнал об этом только потому, что лучшая подруга Антонии обратила мое внимание. Фенья ночевала у нас и увидела травмы. Но да, после выходных у матери Антония всегда вела себя странно. По крайней мере, с тех пор, как появился Норман. А в последние выходные моей бывшей нужно было на курсы повышения квалификации, так что Антония долго оставалась одна с новым другом ее матери.

– Понимаю.

Я отложил полароиды, перевернув их лицевой стороной вниз. Я уже увидел достаточно.

– Кто сделал эти снимки?

– Сара, моя невеста. У нее близкие отношения с Антонией. В принципе, она и с Астрид вполне поладила. После развода два года назад они, конечно, не стали подругами, но иногда даже встречались. Для пэчворк-семьи все складывалось неплохо. Пока не появился этот байкер-хулиган.

– Норман? – повторил я имя, которое он только что назвал.

– Он работает в магазине запчастей для мотоциклов и ездит на каком-то байкерском монстре, – сказал Альтхоф, не оставляя сомнений в том, что считает подобное пролетарское окружение абсолютно недопустимым для своей бывшей жены. – Мы хотим, чтобы вы проследили за Норманом. Кто способен на такое – наверняка замешан и в чем-то еще.

Я взглянул на Кристину, и она без слов дала понять, что пока лучше просто выслушать соседа.

– Мне не нужна условка за причинение телесных повреждений, – сердито заявил Клаус. – Я хочу, чтобы вы нашли на него такое, за что его посадят.

– Понимаю, – повторил я и посмотрел в большие окна. Благодаря парку напротив ничто не заслоняло вид. В кои-то веки светило солнце, лишь изредка скрываясь за облаками. Раньше один только взгляд на такое безмятежно-голубое небо помогал мне хотя бы на миг забыть о своих тревогах. Сегодня же казалось, что мое тело уже не выдержит, если моя темная душа не будет в ладу с мрачной природой.

Отец Антонии снова перевернул полароидные снимки и разложил их передо мной, словно карточки из настольной игры «Найди пару».

– Вы когда-нибудь видели нечто столь извращенное? – спросил он.

Я посмотрел на Кристину. Моя знакомая адвокат, конечно, знала, что вертится у меня на языке. В ответ в моей голове промелькнул следующий монолог:

«Видел ли я когда-нибудь нечто столь ужасное? Дайте-ка подумать, господин Альтхоф. Был один случай более двух лет назад. В то время я еще работал полицейским репортером в одной крупной газете. Однажды ко мне пришла физиотерапевт, которая утверждала, что лечила самого разыскиваемого серийного убийцу Германии. Возможно, вы слышали о так называемом Собирателе глаз, который похищал детей и давал родителям 45 часов 7 минут на поиски, прежде чем убить их и вырезать правый глаз. Женщину звали Алина Грегориев, и сначала ей никто не поверил – ведь она была слепой. Но ее показания действительно вывели нас на след преступника, у которого в тот момент находился одиннадцатилетний Тобиас Траунштайн. Мы спасли мальчика, прежде чем Собиратель глаз успел мучительно задушить его в шахте лифта в Кёпенике. К сожалению, тем временем психопат убил мою бывшую жену, похитил моего сына Юлиана и поставил уже мне ультиматум: найти сына вовремя, иначе он его убьет».

Конечно, я всего этого не сказал. К тому же Кристина Хёпфнер слишком хорошо знала эту историю. Ей приходилось представлять мои интересы во всех судебных процессах, в которые я ввязывался из-за своей охоты на Собирателя глаз.

Поэтому я просто сказал:

– Отвечаю на ваш вопрос, господин Альтхоф. Охотясь за серийным убийцей, я видел задушенных детей с вырванным глазом. Я видел людей, завернутых в пластиковую пленку и удерживаемых в темном подвале на аппаратах ИВЛ, – не чтобы их спасти, а чтобы они не умерли от открытых, гноящихся ран, от которых их плоть разлагалась заживо. Я держал на руках свою убитую бывшую жену и похитил ни в чем не повинного мужчину из операционной, обрекая его на смерть, потому что хотел, чтобы он привел меня к сыну. Так что ответ – да, к сожалению, мне не раз приходилось сталкиваться с подобным ужасом. Настолько часто, что это меня сломало.

Я посмотрел на шокированного Альтхофа. Я видел, как он мысленно взвешивал, кто перед ним: травмированный безумец или опытный эксперт? Если бы он спросил свою соседку, она, вероятно, подтвердила бы и то, и другое.

– Значит… э-э… вы нам поможете? – спросил он спустя минуту молчания, в течение которой мы созерцали друг друга.

Я размышлял, как бы помягче сказать Альтхофу правду, чтобы он не рухнул под ее тяжестью. И пришел к выводу, что легкого пути нет, поэтому спросил прямо:

– Ваша дочь левша?

– Да, – растерянно подтвердил отец.

– Тогда я не возьмусь за это дело.

5

Эти деньги мне очень бы пригодились. Их можно было заработать быстро и без лишних усилий. На гонорар я смог бы привести в порядок свой плавучий дом. Он стоял пришвартованным в укромной бухте, скрытой от глаз с воды, куда можно было добраться только по узкой тропинке через лес Груневальд, и в последние годы служил мне пристанищем. Но три месяца назад лесник обнаружил этот незаконный причал и донес на меня, из-за чего мне пришлось расстаться с когда-то самым любимым уголком на земле.

– Вы что, с ума сошли? – потрясенно спросил Альтхоф. – Какая, черт возьми, разница, какой рукой моя дочь играет в теннис или держит ручку?

– Ну… – Я перевернул снимки так, чтобы отец и Кристина могли их лучше видеть. – Все раны находятся на правой стороне тела.

– И что?

– Порезы, – указал я на соответствующий снимок, – неглубокие, но очень ровные. Кроме того, на внутренней стороне тела их нет.

– А где они тогда? – слишком спокойно поинтересовалась Кристина Хёпфнер. Как эксперт в области уголовного права, она прекрасно понимала, о чем я.

– Там, где не так больно.

– К чему вы клоните? – спросил меня отец.

– К тому, что этот Норман, – я посмотрел Альтхофу в глаза, – скорее всего, не имеет никакого отношения к ранам вашей дочери.

– С чего вы, черт возьми, это взяли?

Я наклонил голову, хрустнул шейными позвонками, но это не помогло мне расслабиться.

– Ну, хотя с моего семинара по судебной медицине прошло много времени, но длинные параллельные порезы в легкодоступных местах… Я также осмотрел запястья вашей дочери – ни следов удержания, ни следов сопротивления. Для меня это классический случай самоповреждений.

Альтхоф буквально взвился.

– Вы намекаете, что Антония сама себе…

– Не просто намекаю.

– Но… – Он судорожно глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Зачем ей это делать?

Я пожал плечами. Подростки, которые умышленно причиняли себе вред, обычно страдали от тяжелейшего эмоционального стресса. Это могло быть попыткой снять внутреннее напряжение или наказать себя. Была ли Антония жертвой травли в школе, или ее травмировал развод родителей? Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы поставить диагноз, а моих компетенций не хватало, чтобы проникнуть в глубины ее подростковой души. Поэтому я ответил отцу:

– Я не знаю, почему она так поступает, но именно это сейчас и нужно выяснить. Только помощь юриста или частного сыщика тут ни при чем – Антонии необходима терапия.

Он вскочил со стула.

– Мелкий паршивый детективишка, что вы себе позволяете? Явились сюда, в наш дом, и несете такие чудовищные вещи про мою…

Он не договорил – не потому, что Кристина мягко коснулась его руки, а потому, что, как и все мы, услышал голос:

– Папа, пожалуйста.

Мы одновременно обернулись к двери, где стояла Антония; она возникла неожиданно – словно кадр, вспыхнувший на экране внезапно включенного проектора. Я понятия не имел, как долго она нас слушала, но явно достаточно. Она плакала, но мы очень отчетливо услышали ее слова:

– Он прав.

Мы синхронно вздрогнули за столом, когда Антония захлопнула за собой дверь. Затем она побежала по коридору, видимо, обратно в свою комнату.

6

– Зачем вы хотели, чтобы я пришел? Вы ведь наверняка сами это знали?

Кристина Хёпфнер проводила меня до выхода из многоквартирного дома. Мы стояли на подъездной дорожке, которую недавно расчистили от листвы с помощью воздуходувки, что вполне естественно для прилегающей территории роскошного, только что отреставрированного старинного здания, особенно в таком районе.

– Что вы не возьметесь за это дело, я, конечно, знала. Хотя бы из-за нехватки времени. Но вот насчет самопо-вреждений? – Она сделала колеблющееся движение рукой, словно имитируя самолет в зоне турбулентности. – Да, я это подозревала. Но пригласила вас сюда не из-за соседа.

– А из-за чего?

– Из-за Антонии. Мне посчастливилось провести с вами уже немало времени, господин Цорбах. Я наблюдала за вами, практически изучала вас. И знаю, какое впечатление вы производите на свидетелей, судей и прокурора. Я поняла, почему вы были таким выдающимся полицейским и журналистом.

– Мои работодатели считали иначе, – сказал я. Хотелось пошутить, но, к сожалению, прозвучало это скорее обиженно.

Адвокат убрала руку, но ее пристальный взгляд все еще словно держал меня в плену.

– Вы честный. Искренний. Никогда не ходите вокруг да около – и именно этим вызываете доверие. С вами хочется быть откровенным. Я надеялась, что с Антонией произойдет то же самое.

Похоже, ее план сработал. Перед встречей с отцом Антонии я действительно успел побеседовать с ней наедине – сознательно на непринужденные, поверхностные темы. Ни слова о насилии, ранах, отце или Нормане. Вместо этого я спросил у нее совета – стоит ли мне отправить запрос сыну в социальных сетях или это будет неловко.

Взгляд Кристины смягчился. В нем снова мелькнуло то, что я все чаще стал замечать в последние недели – и что не вязалось с ее подчеркнуто профессиональной отстраненностью на публике: меланхолия.

– Через три дня, – тихо произнесла она.

Мимо нас, слегка покачиваясь, пролетел каштановый лист. Он опускался к земле медленно, словно мыльный пузырь.

– Через три дня, – подтвердил я Кристине Хёпфнер.

Мой телефон зазвонил, и я воспользовался этим поводом, чтобы попрощаться и вернуться в свой плавучий дом, пока он все еще принадлежал мне.

Три дня.

До начала моего тюремного срока. Два с половиной года из-за Франка Ламана – парня, которого я опекал как наставник, когда он работал у меня стажером в газете. И которого я потом замучил насмерть.

– Алло? – Я выудил ключ от своего старого «вольво» из внутреннего кармана парки и одновременно ответил на звонок неизвестного абонента.

Или, точнее, абонентки.

– Господин Цорбах?

– Да.

– Вы журналист?

– Был им. По какому поводу вы звоните?

– Меня зовут Эмилия Ягов.

Я бы дал ей сорок с небольшим. Хотя, учитывая боль в ее голосе, определить возраст было почти невозможно. Казалось, эта боль прорезала ее голосовые связки глубокими бороздами – что укрепило мое предположение, с кем я имею дело.

– Та самая Эмилия Ягов? – спросил я, садясь в свой «вольво».

Дело пятнадцатилетней Фелины, которая несколько недель назад, как обычно, вышла из дома утром, но так и не дошла до школы и с тех пор бесследно исчезла, конечно же, не ускользнуло и от моего внимания. Судьба Фелины, которую невозможно было игнорировать из-за шумихи в СМИ, напомнила мне о моих предыдущих делах – тех, с которыми я больше никогда не хотел иметь ничего общего.

Именно поэтому у меня болезненно напряглась шея, когда Эмилия Ягов подтвердила свою личность и сказала:

– Я в полном отчаянии, господин Цорбах. Мне срочно нужна ваша помощь.