В краю тюльпанов той поры

 
В краю тюльпанов той поры
Степью буран в пыли метался.
В поту, дурея от жары,
Великий Байконур рождался.
Там, где терпенье без границ,
Где нервы из железа нужно.
Зной, жажду успокоит мысль:
«Бывает служба где-то туже».
 
 
Тут двери в космос для ракет.
Оттуда тянет зимней стужей.
Здесь нашей молодости цвет.
Мы тут узнали цену дружбе.
А «Крайним» назван даже порт.
Во Внуково полет «на точку».
И каждый сам свой долг несет
Средь казахстанского песочка.
 
 
Теперь же чаще стали сниться
Тот строй, где юн, темноволос,
И в мотовозах друзей лица,
И старт ракет, и стук колес.
Все-е память бережно хранит…
Пускай мы звезды не открыли,
Но гордость нас всех единит:
И мы там жили. Мы служили.
 

А помнишь, комбат?.

 
Здорово, комбат, как живешь?
Дружище, что нынче снится?
Помнишь тот строй, где поешь?
А помнишь сержантов лица?
 
 
Не вспомню, какой был год,
Что с воем на землю ракета?
Мы ищем разъемы, как крот,
Тем взрывом зарытые где-то.
 
 
Зима и пожар «знаменитый»,
Когда «Буран» почти сгинул.
Стотонный стол от «Зенита»,
Что взрыв от ракеты закинул.
 
 
Как лето – жара всякий год,
Воды все хотелось напиться!
Приказано всем: «Вперед!» —
От старта в степи хорониться.
 
 
А смог ты забыть там весну,
Тот запах полынный в мае?
Такыр, в нем тюльпаны цветут,
И мы их для жен собираем.
 
 
Не судьба была бить в набат,
Я тому, кто бил, не завистник.
Подготовлен и нами, комбат,
Не один и умелый защитник.
 

И снова лошадей своих седлать

 
В рог боевой тревогу протрубили —
Сынов России насмерть посылать.
Опять в Европе кашу заварили…
Нам снова лошадей своих седлать.
 
 
Там снова зреет злости полоса,
Не отдохнуть сынам моей России.
В который раз солдату не до сна,
И снова матери надеются седые.
 
 
Мир Запада, с чего ты так жесток?
Когда вы все насытитесь кровью?
Что вас все время тянет на восток,
Где русский дух встречает нелюбовью?
 
 
Вот дураков своих бы победить.
Князья подавятся обглоданною костью.
Из века в век нам некогда пожить,
О детях думать, чтобы в радость гости.
 
 
В тиши понять, задумавшись однажды,
Что время пролетает, как звезда,
И то, что было раньше очень важным
Для нас, в сейчас – так просто, ерунда.
 
 
Наивно верю: в русской стороне,
Где другу двери нараспах открыты,
Не будет соплеменник мой в огне —
Спокойно жить, уверенно и сыто.
 

Буран

 
В степи подняла́сь стена из огня.
Сопла «Энергии» землю давили.
В темную ночь табуны, взбеленясь,
К дальней звезде со стола уходили.
 
 
Команда на старте тем пуском жила,
И смотрят устало глаза в монитор.
Кто-то шептал: «Слава богу, ушла!»
Добавил еще: «Цел стартовый стол».
 
 
А крыши пугали восторгом звезду —
Такую еще не видал никто силу.
Как ликовал космодром Байконур
Сбывшимся целям и перспективам!
 
 
Не только железо неслось в небеса,
Летели упорство, творчества муки,
И застывшим бетоном ждала полоса
Посадки «Бурана» после разлуки.
 
 
В космос поднялись не тысячи тонн,
А гордость народа за нашу державу.
На многие годы здесь память о том,
Как этим полетом добыта ей слава.
 

О чем мы спорили тогда…

 
Рушились планы и мечты
С подмытыми устоями.
Кто много лет был нерушим,
Трещал, добитый спорами,
А молодая плоть рвала,
Брала за горло с криками,
И крепость гордая сдалась,
Разрушенная с гиканьем.
 
 
У воронья настал свой час —
Неглупое да хитрое!
Тащили клювы в закутки
Все предками добытое,
И разлетелись по углам
Страны надежды соколы,
С трудом и поздно осознав:
Углам они тем побоку.
 
 
Года, как росы поутру,
С восходом солнца, стаяли.
И тех, кто прав и кто не прав,
По-своему жизнь расставила:
Кого отпели в пару лет,
Кто выбрался с потерями,
А кто счастливый взял билет
Под звездными аллеями.
 
 
Кто виноват и тот, кто брат,
Элитой были преданы.
Зеркал разбитых не собрать,
И каждый к себе с бедами.
Зачем же спорили тогда
И разлетелись в стороны,
Если все гнезда под себя
В стране навили вороны?
 

Афганский хаос

 
Говорилось клише много раз,
Что нельзя победить народ.
И Афган смог опять для нас
Подтвердить это в этот год.
Ни к чему наша помощь им,
Им свобода от нас важней.
Наш мир для них – черный дым,
А народ с этих гор не халдей.
 
 
Хлеб-соль приносили в дом,
Все равно был Союз им враг.
Была сила и денег битком,
Только снят полосатый флаг.
Этот нищий, но гордый народ
Средь седых от вечности гор
Не так, на наш взгляд, живет,
Только здесь его весь простор.
 
 
С афганцев пример бы брать.
Кичиться собой средь друзей.
Демократам пришлось убегать,
Свою мощь выводя поскорей.
Мне не друг – убивал талиб.
Он лил кровь за ущелья свои
Сорок лет. А все бы смогли
Верить в то, что не зря бои?
 
 
Хаос этот в Афгане создал
Тот, кто верил, что он умней
И что здесь проживает вандал,
А вандала того он сильней.
Сорок лет придавало им сил,
Что Аллахом страна им дана.
Чуждый дух веру их не убил,
Что будет свободной она!
 

Товарищу

 
Вот осень долгая грядет,
А ведь мы были рысаками!
Острят: «Вам лучше в гололед…»
Но наши капли долбят камень.
 
 
Ухмылки часто слышно вслед!
Но не песок с нас сыпит – порох.
Пусть он сгорает много лет
И греет, светит тем, кто дорог.
 
 
Нам впереди так много дел:
Хранить погоны, честь, здоровье,
Все, что за службой не успел,
Беречь тепло родного крова.
 
 
А кто не смог, их слышно стон.
Ты ж проложил свою дорогу.
Друзья нередко входят в дом,
Тропинки детские к порогу.
 
 
Пусть будут счастливы всегда
Все, кого память сохранила!
И в радость будут все года
Те, что судьба нам отпустила.
 

Товарищ Сталин

 
Товарищ Сталин, нам за эти годы
Статистика подносит результат.
Авторитет Ваш вырос у народа,
Его процент шагнул за шестьдесят.
 
 
Болтун болтать «железною рукою»:
«В узде народ», а «кто тому виной?»
А крик «За Сталина!» звенел передовою,
А воровство с предательством долой.
 
 
Издержки были, но страну из нищей
Народ наш вместе с Вами поднимал.
С тем не сравнить, кто пользу себе ищет,
Народ России в рабство возвращал.
 
 
Товарищ Сталин, мы Вас не застали,
Но слушали «ужастики» тех дней.
А глядя, как Отчизну обобрали,
Так хочется вернуть Вас поскорей.
 
 
То одобряют за кремлевскою стеною,
С той стороны, где миллионы работяг,
Где понимают, нам грозят тут нищетою,
Плечами пожимая: «Как же так?»
 
 
Добром в народной памяти осталось,
Как к космосу от плуга прошли путь.
Гадать-то что – в кулак ладони сжались,
Бедлам закончится у нас когда-нибудь.
 
 
Товарищ Сталин, мы не одобряем
Террор, ГУЛАГ, в репрессиях разлад.
Но видим, как страну свою теряем,
Ежова с Берией так хочется назад.
 
 
Нам не дано, и нам не выбрать время.
Здесь не базар, здесь жить и умирать.
Но верим мы: как прорастет то семя,
На жадность будут мно-огие пенять.
 
 
Пока мы вышли на своих вокзалах,
Кто правду свою хочет отстоять.
России поезд мчит в туманы, в дали.
Что правда? Что обман? Не разобрать.
 

Лист калины

 
Ветром сорванный лист калины
Опустился на водную гладь.
Показалась река ему длинной,
И вода его вдаль понесла.
 
 
Засмотрелся на звездные выси,
Осмотрел тишину пирамид.
В шлейфе пыли парсеки неслись,
Как по космосу звездный болид.
 
 
С ураганом летел под звездою,
Фудзияма-гора, сакур цвет.
Одинокой уставшей рукою
Он ласкал по весне первоцвет.
 
 
А все чаще тянуло к дому,
Вспоминался в ночи запах трав,
И теперь понимал по-иному
То, что сорванный лист потерял.
 
 
К берегам пора возвращаться,
Где истоки его, души грусть,
Только там, оказалось, нет счастья:
Куст калины давно уже пуст.
 

Николай Ивлеев

Родился в 1937 году. В начале войны его отец был призван в армию и погиб, не доехав до фронта. На долю Николая выпало трудное, голодное детство. Учась в школе, он узнал, как велика и богата наша родина СССР, и задался вопросом: почему мы так плохо живем? Ответ пришелся на период смены власти Хрущёва и Брежнева. При Хрущёве экономист И. Н. Худенко проводил опыт по использованию хозрасчета в деревне, в котором участвовали 83 рабочих и 2 управленца, выполнявшие ту же работу, которую ранее делали 700 рабочих при 132 управленцах. Они собрали зерна в 2,9 раза больше, увеличив производительность труда в 10 раз и уменьшив себестоимость зерна в 10 раз. Брежнев посчитал эксперимент преждевременным и закрыл, а надоевшего всем Худенко, стремившегося накормить страну, оклеветали, осудили на 6 лет, угробили в тюрьме и забыли.

Воспоминания послевоенных лет

Наши войска сосредотачивались около Берлина. Тяжелейшая война заканчивалась. Перед войной нам говорили, что мы будем вести войну малой кровью, на чужой территории, но войну, к сожалению, пришлось вести очень большой кровью и на территории своей. Это, видимо, сказались последствия раскрываемых заговоров военных в 1937 году, участники которых были расстреляны. Красная армия была буквально обезглавлена, и ее руководство поставлено на колени. Сегодня нас стараются убедить в том, что молодые, имеющие высшее образование офицеры командовали лучше старых, но это все попытки наведения тени на плетень.

Человек, как всякое живое существо, стремится сохранить жизнь, инстинкт самосохранения действует помимо его воли. Для того чтобы в бою не лишиться разума и не запаниковать, необходимо научиться руководить собой в таких стрессовых ситуациях, а для этого надо побывать в боях или иметь опытных, обстрелянных командиров, способных своим примером и поступками удержать бойцов в критических ситуациях от панических настроений. А именно таких командиров и была лишена Красная армия во время репрессий.

Отец мой, раскулаченный во время коллективизации, но оставленный в деревне как неопасный для советской власти, погиб в эшелоне, отправляясь на фронт, в самом начале войны, и нам уже некого было ожидать с фронта. То, что отец погиб, с одной стороны, было плохо, а с другой – не очень. В то время существовала анкета, в которой следовало писать о близких и дальних родственниках, и запись о том, что отец был кулаком, делала тебя изгоем как сына чуждого стране, враждебного народу элемента.

Мы, ребята, продолжали вести «войну», в которой одна половина деревни воевала с другой, бросая камнями друг в друга. Иногда это кончалось тем, что в кого-нибудь камни попадали, и им приходилось ходить с синяками и шишками. В весеннее время родители днем уходили на работу в колхоз, а мы, дети, выполняли посильную работу по дому и на огороде: ходили рвать щавель, собирали коровьи лепешки, для того чтобы вечером сварить суп или картошку на таганке около двора.

Наконец война закончилась. В колхозе был устроен праздничный обед: для взрослых с водкой, гармошкой, песнями и плясками, а для нас, детей, отдельно, где мы были до отвала накормлены щами с мясом, блинами с маслом и молоком. Я наелся до такой степени, что мне казалось, будто живот у меня выступал дальше носа. Правда, потом пришлось долго мучиться с болями в животе.

Жили мы в середине деревни, в маленькой саманной избушке, подпертой со стороны сеней тремя наклонными бревнами. Избушка была покрыта соломой и состояла из сеней и комнаты. Стояла она в том месте, где вплотную к деревне подходило болото. Напротив нашей избы, через дорогу, жилья уже не было, а располагалось болото, в котором весной росли крупные желтые цветы куриной слепоты, а летом пели неумолчные хоры лягушек.

Однажды ранней весной 41 года, в то время, когда снег потемнел и под ним повсюду чавкала талая вода, к нам зашел обсушиться и переночевать старый знакомый отца, бывший учитель с волчьим билетом. Отец накормил его, и они долго сидели за столом и разговаривали. Из их долгих разговоров я запомнил только слова путника, врезавшиеся мне в память на всю жизнь: «Не таким путем мы собирались идти».

Мы, конечно, были рады тому, что война закончилась и уже не будут никого забирать на фронт, хотя забирать уже было некого, не будут возвращаться домой искалеченные на войне бойцы и не будут приходить похоронки. Но надеяться на то, что после окончания войны наступит легкая жизнь, не имело смысла. Наши вожди, обуреваемые идеей мировой революции, мало заботились о собственном народе. Ленин после тяжелейших шести лет, включавших Первую мировую и Гражданскую войну, в стране голодной, больной туберкулезом и тифом, разоренной войной в 1921 году, ограбив церкви на миллиарды золотых рублей, клевеща на священнослужителей, желавших помогать народу от своего имени, организовал рукотворный голод, в котором погибло более пяти миллионов человек.

Сталин из-за неумелого руководства сельским хозяйством в 33 году уже уморил голодом несколько миллионов человек. Для того чтобы после войны привлечь к СССР внимание и уважение народов Восточной Европы, которые необходимо было вовлечь в соцлагерь, надо было обеспечивать их продовольствием, и им пришлось поделиться голодному советскому народу, отчего 47 год, когда США перестали снабжать Советский Союз продовольствием, оказался голодным.

В сталинском СССР продовольственная программа решалась за счет обложения налогом сельских и городских дворов, имеющих подсобное хозяйство, при разваленном коллективном хозяйстве. Сталин занялся строительством гидроэлектростанций на равнинных реках в густонаселенных районах, затопляя рукотворными морями миллионы гектаров богатейших пойменных земель, лишая близлежащие села и города сенокосов, пастбищ, огородов, нанося непоправимый урон производству продуктов питания. После войны сохранялись те же налоги, та же нищенская оплата в колхозах и тот же самый добровольно-принудительный заем, отмененный Хрущёвым.

Продовольственная программа СССР держалась на плаву до тех пор, пока не отменили налоги с подсобных хозяйств городских и сельских жителей. После отмены налогов жители еще какое-то время по инерции держали скот для производства продукции на продажу, но вскоре стали держать скот в основном для собственных нужд, и в стране сразу появился дефицит продовольствия.

Советский Союз мог стать великой продовольственной державой, но коммунистическая партия не желала, чтобы советские люди имели высокую зарплату, удобное, просторное жилье и творческую работу. Всего-то надо было перейти на хозяйственный расчет, уже опробованный и показавший прекрасные результаты.