Глава 3

Север.

Набираю в чайник воду, ставлю на плиту, включаю газ.

Дома в одного торчать — тоска смертная, поэтому я всё чаще в свободное время зависаю у Аристова. Типа помогаю с двойняшками, а на самом деле убегаю от одиночества. Хотя всегда думал, что люблю его, это одиночество. Но сейчас оно даёт лишние поводы для размышлений, а все мои думы такие ублюдско-серые, что хоть вой.

У Сани Аристова двойняшки — Сёма и Тёма. И жена сейчас беременна третьим. С женой у них новый этап отношений после развода. Не верил в подобные истории до того, как с Саней познакомился. А оно вон как бывает…

Но их будто само мироздание толкало в объятия друг друга. Все знаки указывали на то, что вместе им нужно держаться, иначе кирдык.

И только мне никто подсказку дать не хочет.

Может, это миссия моя на земле — разруливать чужие проблемы?

Всё бы ничего, если бы это приносило столько же радости, сколько и раньше. Сейчас я отчётливо стал слышать тиканье биологических часиков, и боюсь, если честно, умереть вот таким — неудовлетворённым тем, что успел сделать в жизни.

Не то, чтобы я собрался умирать… Нет, не сейчас. Но когда-нибудь. И как понять, что жизнь, прожитая тобой, была не напрасна? Что ты действительно сделал что-то стоящее в масштабе не то, что целого мира, а хотя бы своего ближайшего окружения?

Нам всегда будет недостаточно. Такая уж человеческая природа. Не лень двигатель прогресса, а неудовлетворённость, мать её.

Надо было слушать отца. Не идти в органы. Сейчас бы жил себе, припеваючи. Руководил бы мебельной фабрикой. Наверное, женился бы на красотке длинноногой для статуса. Она бы мне родила сыновей, вот как у Аристова. Чем не счастье?

Я, хорошенькая блондиночка-жена, двое сорванцов.

Зависаю взглядом на кольце огня под закипающим чайником. Это неожиданно рождает в голове совершенно иной образ: рыжие локоны, развевающиеся на ветру, как всполохи пламени.

Как там ведьма, интересно? Добралась ли до дома живой и невредимой? Зачем вообще на мост забралась?

Мне по долгу службы положено вопросы задавать, и это уже давно стало стилем жизни. Но вопросы, на которые у меня нет ответов, мучают и высасывают энергию. Потому что я пытаюсь рассуждать логично, но логика — это не то, чем руководствуются люди, совершая глупости.

Надо было её проводить. Догнать и вынудить принять помощь. Потому что женщинам в нашем мире всё ещё сложно выживать, несмотря на то, что в обществе они сравнялись в правах с мужчинами.

Но сила…

Простая грубая сила решает. И, к сожалению, очень часто она решает не в пользу женщин.

Надо было проводить!

Да-да, а потом огрести по шапке, когда эта невменяемая решила бы написать на меня заяву за преследование, домогательства или ещё чего похуже.

Мало ли, что там у ведьм в их рыжих головах.

Нормальный человек никогда не станет без веского повода рисковать жизнью. Даже если намерения на прыжок у неё не было, что-то внутри явно сломано. Механизм сбоит. А я не механик, и даже не психолог. Мне туда лезть не надо.

Может, она вообще адреналиновая наркоманка и всё это делала джаст фо фан?*

Чайник свистит, вырывая меня из мыслей. Выключаю газ, наливаю крутой кипяток в заварник.

— Аристов, вы чо там, где?

— Бежим!

Топот. Визги.

Залетают в кухню оравой.

Саня — это человек-проблема. При первой встрече он мне показался наглухо отбитым. А потом ничего... И вот как-то срослись мы быстро.

Все его беды от того, что он нихрена не думает, прежде чем сделать. Мои — от того, что слишком дохрена думаю.

В общем, компенсируемся мы друг о дружку.

— Сёма нарисовал солнышко. — Со скорбным лицом говорит Саня.

— Прекрасно. Творческий человек растёт.

— На Ликиной винтажной сумке за хулиард денег. — Достаёт из-за спины.

Белая матовая кожа. Люксовое качество. И корявое солнышко зелёным маркером в самом центре.

— Ну… Зато весёленько стало.

— Лика меня убьет… Вот точно. Вернётся с тренировки и будет на мне своё беременное айкидо отрабатывать.

— Да не нагнетай!

— Отвечаю. Мне кабздец. Север, а может мы скажем, что это ты? Тебя она не тронет.

Вздёргиваю брови красноречиво.

— Аристов, ты не в себе.

— Как мне это оттереть?

— Тебя в гугле забанили? Возьми, да спроси.

Лезет в телефон. Сосредоточенно читает.

Ставлю перед двойняшками кружки с чаем, бутерброды. Нам с Саней кофе наливаю.

— Ну что, есть шанс на спасение?

— Да, я как раз мониторю билеты до Мексики. Там Лика меня не достанет.

— Если ты так думаешь, то ты плохо знаешь свою жену. Так, давай уксусом попробуем. Моя бабушка им всё оттирала. Хуже точно не станет.

Саня достаёт уксус, смачивает тряпку.

Трёт злополучное солнышко под любопытными взглядами двойняшек.

— Стало хуже! — Орёт, демонстрируя рисунок, ставший теперь просто зелёным пятном.

— Действительно… — Отхлёбываю горячий кофе. Крепкий получился. — Ладно, читай, что там ещё в интернете пишут.

Саня снова уходит в телефон. Нервно постукивает пальцами по столешнице.

— О, тут про тебя опять. Какой-то паблик местный.

— Закрой.

— «…Благодаря слаженной работе сотрудников следственного отдела, на чистую воду удалось вывести и пособников Мартынова. В общей сложности, в ходе расследования было задержано восемнадцать человек, трое из которых занимали высокие посты в администрации города. К сожалению, оперуполномоченный Северов, который сыграл главную роль в разоблачении преступного синдиката, пока от интервью с нами отказывается…»

— Закрой, говорю. Это даже не газета. Любители какие-то.

— Нихрена себе любители. Полтора ляма подписчиков.

— Это не делает их профессионалами.

— Дал бы уже им это интервью!

— Не хочу. Они всё извратят, вывернут наизнанку.

— Ты в любом случае герой.

— Не герой. — Отворачиваюсь, сверля взглядом окно. — Дебил. Опер в розовых очках, так ты сказал?

— Да я же пошутил…

— А я нет. Стрёмно это, когда ты веришь в систему, а она оказывается насквозь гнилая. Не то, чтобы я раньше не знал, что среди наших есть оборотни. Но не в таких количествах, Сань. И не настолько аху… — Луплю, извиняясь, по губам, но двойняшки и ухом не ведут. — Обалдевшие! Мне стыдно быть частью этой системы.

— Да ладно, чо на них смотреть? Каждый отвечает за себя. Тебе не в чем раскаиваться, ты человек порядочный и честный. А за чужими демонами всё равно не уследишь.

— Это моя работа — за чужими демонами следить.

— Твоя работа — разгребать дерьмо, ставшее продуктом их деятельности. Не путай мягкое с тёплым.

А я путаю?

Может, и путаю. Но меня всё равно фрустрируют эти мысли, невозможность достичь желаемого. Никогда наш мир не станет идеально честным, справедливым, милосердным. Всегда найдутся люди, которые хотят отхватить себе кусок пирога побольше, и сделают они это за счёт других, конечно.

Растираю шею ладонью.

От напряжения мышцы словно набиты мелкими камушками. Я сам стал каким-то топорным, неповоротливым. Каменным изваянием.

Наверное, надо в отпуск. Рвануть на Алтай, в горы, к природе поближе, от суеты подальше. Замедлиться, кайфануть от жизни без связи, постоянных звонков, угрюмых морд.

Это ещё одна причина, по которой я у Аристовых зависаю. Дом у них за чертой города. В глуши. И сюда почти не добираются звуки цивилизации, не считая шума поездов, мчащихся по путям в паре километров отсюда.

Иногда, сидя в кресле в саду, я мечтаю о том, как этот поезд меня уносит подальше. Куда-нибудь на другую планету, желательно.

— О, есть какой-то карандаш волшебный! — Радостно сообщает Саня, тыча мне в лицо экраном телефона. — Пишут, оттирает всё!

— Отлично.

— Съездишь, а?

Закатываю глаза.

— Север, ну чо тебе… Час туда-обратно.

— Название пиши. — Опрокидываю залпом оставшийся кофе. Забираю ключи от машины.

— И это… Можешь по пути в веганскую ту пекарню заскочить? За диетическими эклерами.

— Нихрена это не по пути, мне крюк в пол города придётся делать. Обойдёшься без эклеров.

— Да не мне, Лике! На случай, если волшебство карандаша не сработает…

Вздыхаю.

— Ладно. Ещё поручения для феи крёстной будут?

Глава 4

Лета.

— Вставай, непутёвая, ищут тебя! — Трясёт баба Тася за плечо.

Ищут?!

Разлепляю глаза и подскакиваю. В груди щемит. Воздух не проходит в лёгкие — горло сжало спазмом.

Неужели нашёл? Где дала осечку? Засветилась в камерах вокзала?

— Кто?! — Хриплю, хватаясь за сердце. Оно испуганно лупит в ладонь.

А в голове гулко стучит «Не отдавайте меня ему! Не отдавайте!»

— Шура. Ты ей обещалась воды натаскать.

Шура!

Господи…

— Баб Тась… — Усиленно фильтрую в голове слова. — Ну нельзя же так с людьми!

— Чегой?

— А то вы не знаете, чегой. — Поясничаю на её манер.

Местный диалект я вообще не сразу научилась понимать, но потихоньку привыкаю.

— Ты перед тем, как к Шурке уйти, собак накорми. Дымок снова смылся куда-то, гадёныш. Второй день нет его. А Цуцик под крыльцом сидит, нагулялся.

Дымок — это помесь алабая и маламута. Огромный, как нефтетанкер. Машина для убийств, иными словами. Только сам Дыма так не считает — за грозным внешним видом скрывается нежное и по-детски наивно-дружелюбное сердце. Но люди, которые этого не знают, при первом контакте с ним начинают заикаться. Потому что Дыма настаивает на очень тесном знакомстве: с объятиями, обнюхиваниями, облизываниями и нежным кусем.

Цуцик — четыре с половиной килограмма ярости. Несуразное нечто с вздыбленной в разные стороны шерстью, кривой челюстью и торчащими из-за этого наружу зубами. Шумный и визгливый, как газонокосилка. Но сторожевую функцию в доме выполняет именно он.

— Цуцика своего сами кормите. Он меня вчера укусил. — Демонстрирую синяк на икре.

— Неча с животиной нежничать, когда она жрёт. — Поддаёт мне сверху баба Тася, как неразумному ребёнку.

— Я и не нежничала! Попробуй тут, ага…

— Каструль в предбаннике. А я на почту пошла.

На почту — это значит, пол дня её не будет. Пока все деревенские новости не обсудит, домой не вернётся.

Потягиваюсь.

Маруся приходит, смотрит преданно снизу-вверх. Зелёные глаза ярко выделяются на фоне лоснящейся, чёрной шубки.

Выглядываю через щель в занавесках, которые в моей комнате выполняют функцию двери. Кикимора моя ушла.

Хлопаю по кровати рядом с собой. Маруся запрыгивает. Сжимаю её в объятиях и слушаю, как она тарахтит свои песенки. Если баба Тася увидит кошку в постели — убьет нафиг нас обеих. Здесь с этим строго, но я иногда нарушаю.

Через пару минут, вздыхая, встаю. Одеваюсь.

Тёплые штаны размеров на пять мне велики. Свитер с горлом. Сверху стёганная баб Тасина куртка, старая и потрёпанная, но не продуваемая никакими ветрами. На ноги — шерстяной носок, резиновые сапоги.

Шура — бабуля с соседней улицы. Подслеповатая, да и на ухо туговата. Родственников в деревне нет, ухаживать за ней некому. Но в таком положении не она одна здесь. Тут многие выживают, как могут.

Мама, когда жива была, говорила часто, что уважающая себя женщина добра к слабым и милосердна к сильным. И те, и другие заслуживают помощи.

И я помогаю, чем могу, хотя порой кажется, что ничем не могу… Я сама слабая. Тепличное растение.

Жизнь в деревне сурова. Сюда как будто не весь технический прогресс доходит. Теряется где-то по пути и приходит остаточным явлением в виде кнопочных телефонов-кирпичей и спутниковых тарелок, что на каждом доме пестреют разноцветными блинами.

На улице сразу оказываюсь подвергнута нападению Цуцика. Он истерично лает, хотя я здесь уже пять месяцев живу. Пора бы привыкнуть…

— Хороший мой, сейчас я тебя накормлю, не буйствуй. — Медленно боком двигаюсь к бане за «каструлем».

Ставлю перед Цуциком глубокую железную миску с чем-то, что с натяжкой можно назвать едой. Деревенские варят собакам странные харчи, в которых всё: от картофельных очисток, до чёрствого хлеба.

Маруся, что за мной по пятам ходит, идёт ластиться о Цуцика. Трётся мордой о миску, как бы невзначай облизывая края. Цуцик морщит нос, скалится, но кошку не трогает. Терпит.

Ох и бесстрашная же ты, Маруся!

Перегнувшись через хлипкий забор, зову Дымка.

Нет, загулял наш парень опять. Вернётся через пару дней только.

Забираю тележку для фляги — металлическую палку с крюком, на колёсиках. Плетусь к Шуре.

На её крыльце пустая фляга. Меня ждёт. С тоской смотрю на сорокалитровую бандуру, предвкушая, как потащусь с ней, полной воды, обратно по грязи. Но Шура сама не справится: своего колодца у неё нет.

Прусь до водокачки, открываю вентиль. Привалившись плечом, жду, когда в канистру наберётся вода.

Смотрю на серенький пейзаж.

Да, летом здесь повеселей. Зелено, свежо, пахнет водой и немного тиной, а ещё разнотравьем — пряным, терпким. Земляника растёт прямо под ногами.

Сейчас же лысеющие деревья, скрюченные, кривые, вместе с покосившимися домиками, рисуют картину не самую жизнерадостную.

Но теперь это — моя реальность, и нужно принимать её такой, какая она есть. И вообще радоваться, что возможность на эту самую реальность у меня появилась.

Иногда я не могу поверить в то, что сбежала. Я слишком ручной зверёк, домашний. Привыкший к комфорту. Но иногда жизнь не то, что ставит ультиматум, она буквально вышвыривает тебя из лодки в ледяную воду. И барахтаешься ты потом, как можешь, лишь бы продолжать дышать.

Пру флягу обратно. Получается очень медленно. Ноги в резиновых сапогах, болтающихся на моей узкой стопе, проскальзывают в мокрой, склизкой жиже.

— Здрасьте, дед Миша! — Машу рукой.

Деда Миша вытаскивает сигарету, выпускает густой дым изо рта.

— Лета, загляни как-нибудь. У меня, кажись, телевизер сломался.

— Загляну!

Обратная дорога занимает почти пол часа, хотя идти метров пятьсот.

Оставляю флягу на крыльце. Разуваюсь там же. Захожу в дом.

— Баба Шура!

Тишина.

— Шурочка, я вам воду привезла! В умывальник залить?

Снова тишина.

Обеспокоенная, иду в спальню хозяйки.

Баба Шура лежит с капустным листом на голове. Лицо землистое, серое. Под глазами тёмные круги.

— Баб Шура, вы чего? — Падаю у кровати, отыскиваю сухую, морщинистую ладонь.

— Летушка, ты это? — Слабо улыбается, сжимает мои пальцы. — Да нормально всё. Просто прилегла.

— Вам плохо?

— Неет! Нет, нормально всё со мною, не переживай, девочка. Полежу и пройдёт.

Менталитет людей этого возраста. Даже при смерти не сознаются ведь, что плохо!

— Какие таблетки вам принести?

— Там, от давления… Возле чайника, в коробочке голубой.

Нахожу таблетки. Несу вместе со стаканом воды. Помогаю Шуре привстать, и пока она пьёт, взбиваю подушки под её спиной.

— Завтракали сегодня, баб Шур?

— Яичко съела. — После задумчивой минутной паузы.

— Нельзя так. Ай-яй-яй! Откуда у вас силы будут? Обязательно нужны углеводы! Я сейчас приготовлю, вместе позавтракаем.

Баба Шура слабо отнекивается, пререкается, но я непреклонна.

Варю геркулес. На печь кладу оттаивать замороженную смородину и клубнику. Ягода крупная, хорошая, со своего огорода. Ставлю чайник.

Пока завтрак готовится, замачиваю в тазике грязную посуду.

Раскладываю кашу по тарелкам, украшаю ягодами, присыпаю слегка сахарной пудрой. Сервирую застеленный цветастой клеёнкой стол.

Почти как в ресторане…

— Баб Шур, пойдёмте есть.

Ковыляет потихоньку из спальни.

— Вот каша, полезная, с ягодами. И витамины, и энергия. И чай тёпленький.

Присаживаюсь тоже за стол.

— Ты сама-то когда кушала? Совсем прозрачная стала!

— А я вот, вместе с вами, за компанию! — Улыбаюсь, отправляя кашу в рот.

— За компанию — это хорошо. У меня, Лета, давно уже нет компании. Все мои разлетелись из гнезда, и хоть бы кто навестил бабушку.

— Да, занятые сейчас все.

— Всё пытаются денег побольше заработать. А счастье в деньгах ли?

— Ну, знаете, как говорят: счастье не в деньгах, но куда приятней грустить, когда ты богатый.

— А я тебе скажу, что не правда это. — Припечатывает скрюченный палец к столу. — Приятней грустить, когда рядом семья. Когда деток полный дом. Там и не до грусти!

— Молодые — амбициозные.

— А как старость придёт, о чём вспоминать будут? О том, как батрачили, рук не покладая? Та что за жизнь-то это, Летушка? С собой ведь денег не унести. На том свете все равны будем.

Баба Шура роняет взгляд в тарелку. Ковыряется ложкой, смешивая кашу с ягодным соком. И у меня щемит сердце от печального зрелища.

Им ведь просто нужно немного нашей любви. После того, что они прошли за свою жизнь, они заслуживают хоть чуточку человеческого тепла и внимания.

Отхлёбываю чай.

Я не знаю, что сказать. Но знаю, как развеять грусть баб Шуры.

— А хотите, я вам эклеров привезу?

— Тех, вкусеньких? — Загораются её глаза.

— Ага.

Вкусненьких и дорогущих. Из своей любимой веганской пекарни. Сто грамм радости без вреда для здоровья и фигуры.

Раньше эта радость была мне доступна хоть каждый день, а сейчас — только по особым случаям. Но сейчас как раз особый.

— Да не надо, Лета. Это ж в город мотаться…

— Мне всё равно нужно. У баб Таси лекарства кончаются. Вы мне список черканите, чего из продуктов взять.

— Лета, тебя мне сам Господь послал! Нам всем.