Цитаты из книги «Человек-комбини»

Комбини – это не просто место, где люди механически покупают то, что им нужно, думаю я. Такой магазин должен доставлять удовольствие, дарить радость новых открытий… То и дело удовлетворённо кивая, продолжаю быстро перемещаться по залу.

Мне уютно от ощущения, что мир медленно умирает. Всё вокруг такое же, как и в тот день, когда я впервые сюда забрела. Кроме затянутых в костюмы клерков, изредка пробегающих мимо, никого живого здесь просто не встретишь.

Чтобы находиться в комбини постоянно, ты должен стать его работником, так? Это не сложно: надеваешь униформу и действуешь согласно инструкции. Вот и в эпоху Дзёмон всё было точно так же: хочешь остаться в деревне – нацепи шкуру нормального человека и следуй законам деревни. Тогда никто не станет держать тебя за урода и не прогонит прочь.

Странно, подумала я: до сих пор он злился на то, что весь мир предъявляет ему претензии, а теперь атакует меня упрёками, от которых сам же страдает.

– Н-ну… Попробовать стоит. И чем раньше, тем лучше. То, что сейчас, затягивать не годится. Сама же в душе паникуешь, верно? Ещё пара лет – и, считай, твой поезд ушёл! – «То, что сейчас»? То есть так, как живу я, жить нельзя? Но почему? Мой невинный вопрос повисает в воздухе, и я слышу, как муж Михо шепчет: – Приплыли… – Ну, в душе-то и я паникую! – легко признаётся Мики, ещё одна «старая дева». – Но у меня столько загранкомандировок, что прямо не знаю… – У тебя, Мики, слишком крутая работа, – тут же вставляет муж Юкари. – И зарабатываешь ты больше любого мужика. Для тебя подобрать партнёра непросто… – Ой, мясо, мясо! Поджарилось, налетай! – меняет скользкую тему Михо. Все с облегчением растаскивают еду по тарелкам – и дружно вгрызаются в мясо, заплёванное мужем Юкари. Внезапно ловлю себя на дежавю: как и тогда, в первом классе, все вокруг словно избегают общаться со мной, то отворачиваясь, то отходя подальше, – и лишь иногда ощупывают меня любопытными взглядами, как диковинную зверушку. «Ну вот, теперь и ты – инородное тело», – говорю я себе рассеянно. Перед глазами встаёт Сираха, которого выкинули с работы. Значит, теперь мой черёд? Нормальный мир поддерживает свой порядок принудительно. Все инородные тела он потихоньку выбрасывает. А отбросы – утилизирует. Так вот почему я должна исправиться? Иначе нормальные люди выкинут меня на помойку? Наконец-то я поняла, что же именно старалась исправить во мне моя собственная семья.

Я слышу, как кто-то за моей спиной поставил корзину на прилавок. Оборачиваюсь. Перед кассой стоит наша первая за сегодня и постоянная покупательница, старушка с тростью. – Ирассяимасэ! – восклицаю я радостно и начинаю сканировать её покупки. Она вдруг прищуривается: – У вас же тут ничего не меняется, правда? Я на секунду задумываюсь. – Правда, – всё-таки отвечаю я. Из того, что здесь было на момент открытия, не осталось практически ничего: ни директора, ни разовых палочек для еды, ни ложек, ни униформы, ни мелочи на сдачу, ни яиц, ни молока со штрих-кодами, ни пакетов, в которые их складывали. То, что всегда в наличии, постоянно меняет облик. «Может, это и есть Неизменность?» – задумываюсь я. – С вас триста девяносто иен! – бодро сообщаю я старушке.

Нынешнему директору тридцать лет, и мужик он довольно жёсткий. Говорит грубовато, но пашет как вол. В нашем магазине он уже восьмой по счёту. Второй директор частенько прогуливал, Четвёртый был жутко серьёзным и обожал уборку, Шестой держался так эксцентрично, что вся вечерняя смена, невзлюбив его, разом уволилась, и это была катастрофа. Нынешнего же босса работники приняли в целом неплохо: рвение, с которым он отдаётся работе, даже поднимает всем настроение. Седьмой был ни рыба ни мясо – выпустил из-под контроля ночные смены, и магазин стал разваливаться на части. Так что его нынешний преемник, пускай и грубит иногда, всё же куда полезней для трудовой атмосферы. Дух директора, постоянно видоизменяясь, витает в магазине уже восемнадцать лет. Да, восемь его воплощений оказались совершенно разными, но все они – детали единого организма.

Не устаю удивляться, откуда в нашем комбини берутся клиенты, с виду очень похожие на местных жителей, хотя вокруг нас – сплошные офисы. Где же эти люди живут? В моих полумыслях-полугрёзах я представляю, будто они спят в каком-то параллельном мире, похожем на кокон, что сбрасывают, умирая, цикады.

Мне уютно от ощущения, что мир медленно умирает.

те, кто проявляет подобное «сострадание», никогда не задумываются о чём-либо по-настоящему глубоко. Таким людям хочется придать чужим комплексам ту форму, которая понятна прежде всего им самим. Вот и в детстве, когда я огрела одноклассника совковой лопатой, все взрослые наперебой стали рассуждать о том, что у меня дома «неблагополучная обстановка». Никаких оснований для этого у них не было. Просто, если объявить, что я – жертва домашнего насилия, моё поведение сразу станет ясно как день, люди успокоятся, сомнения исчезнут. И уже поэтому я просто обязана это признать. Чёрт… Что же их вечно так тянет поскорей успокоиться?