Он сидел напротив, безупречный, как манекен в витрине ЦУМа, с лицом настолько гладким, что на нем не могла бы удержаться даже самая настойчивая муха. Его руки — длинные, холеные пальцы пианиста-убийцы — покоились на столешнице из черного агата.

Елена посмотрела на него с той смесью ненависти и обожания, с какой смотрят на дилера, когда ломка уже выкручивает суставы, а денег на дозу все еще нет. Она знала, что Аверьянов лжет. Все они лгали. Это была индустрия, выстроенная на женском ужасе перед небытием, на страхе однажды проснуться и обнаружить, что ты больше не объект желания, а просто «женщина средних лет», невидимая для официантов, таксистов и собственного мужа.

— Мой муж... — начала Елена, и голос ее предательски дрогнул, сорвавшись на сухой, старческий хрип. — Он говорит, что любит меня любую.

Аверьянов коротко, лающе рассмеялся. В этом смехе не было веселья, только голая, как ободранный провод, ирония.

— Мужчины говорят это, чтобы не платить по счетам, дорогая моя. Ваш Игорь — прекрасный человек, но он самец. А самец запрограммирован считывать тургор кожи как сигнал к атаке. Когда тургор падает, сигнал затухает. И тогда в системе появляется кто-то другой. Кто-то с кожей, пахнущей парным молоком и фиалками, а не ночным кремом с ретинолом.

Елена сжала подлокотники кресла. Ногти вонзились в мягкую кожу — чужую, идеальную, равнодушную. В этом стерильном раю не было воздуха, была только социальная норма, выжженная каленым железом на подкорке. Ты должна быть молодой. Ты должна быть продуктивной. Ты должна быть гладкой. Иначе тебя сотрут, как неудачное фото в инстаграме, просто нажав кнопку «delete».

— Это больно? — спросила она, глядя в окно, за которым Москва распласталась серым, пыльным чудовищем, задыхающимся в собственных выхлопах.

— Боль — это атавизм, — отрезал Аверьянов. — Современная женщина не чувствует боли, она чувствует дискомфорт от несоответствия ожиданиям. Мы введем вам сыворотку «Симбиоз». Она вырастит новый слой прямо поверх старого. Старая кожа сойдет сама, как шелуха с луковицы. Вы найдете ее утром на простынях — сухую, серую, ненужную.

Елена представила себя, сбрасывающую кожу. Образ был тошнотворным и завораживающим одновременно. Она видела себя со стороны: вот она стоит в центре их огромной, вылизанной до блеска спальни, а у ее ног колышется мертвое облако ее собственного прошлого. Все ее тридцать восемь лет — с первыми свиданиями, абортами, разочарованиями, бессонными ночами над отчетами, — всё это превратится в пыль, которую горничная смахнет безликим пылесосом.

— А память? — шепотом спросила она. — Кожа ведь все помнит. Ожог от утюга в семь лет. Шрам от аппендицита. То, как Игорь касался плеча...

— Память — это балласт, Леночка. Вы же хотите начать с чистого листа? — Аверьянов наклонился вперед, и от него пахнуло чем-то химическим, острым, как запах свежей краски на кладбищенской ограде. — Чистый лист не может быть в пятнах от старых слез. «Симбиоз» очищает всё. Вы будете новой. Чистой. Вакуумной.

Елена закрыла глаза. В темноте перед ее внутренним взором поплыли образы, густые и яркие, как в прозе Степновой: бабушкин сундук, пахнущий нафталином и сушеной лавандой; сад в деревне, где яблоки падали в траву с тяжелым, плотским стуком; мама, расчесывающая волосы перед зеркалом, — молодая, живая, еще не знавшая, что красота — это тюрьма с односторонним зеркалом.

Затем эти образы сменились едким комментарием: «Дура, ты просто хочешь, чтобы он перестал спать со своей двадцатилетней ассистенткой, у которой IQ как у комнатной герани, зато жопа твердая, как орех. Ты готова содрать с себя заживо мясо, лишь бы он не заметил, что ты тоже человек, а не функция».

И, наконец, наступила тишина. Гулкая, тревожная тишина бетонных коробок, в которых заперты миллионы таких же, как она. Женщин, которые боятся старости больше, чем ядерной войны. Женщин, которые добровольно ложатся под нож, чтобы их признали «своими» в этом мире победившего пластика.

— Цена, — сказала Елена, открывая глаза.

Аверьянов улыбнулся. Это была улыбка паука, который точно знает, что муха уже не дернется.

— О, цена вам понравится. Это не деньги, Леночка. Деньги — это скучно. Нам нужна ваша социальная активность. Вы станете амбассадором «Симбиоза». Вы будете транслировать свое счастье. Вы отдадите нам право на использование вашего образа. Навсегда.

— Навсегда? — эхом отозвалась она.

— В эпоху цифрового бессмертия «навсегда» — это очень короткий срок, — доктор встал, подошел к окну и задернул тяжелые шторы.

В кабинете стало темно, только лампа над столом горела мертвенным, синюшным светом. В этом свете Аверьянов казался верховным жрецом какого-то нового, беспощадного культа.

— Соглашайтесь, Лена. Завтра вы проснетесь и не узнаете себя. Вы будете настолько прекрасны, что вам захочется съесть саму себя. И Игорь... он снова будет смотреть на вас так, словно вы — единственный источник кислорода на этой планете.

Елена почувствовала, как внутри нее что-то окончательно надломилось. Это был тихий, почти музыкальный звук, похожий на хруст тонкого льда под сапогом. Она знала, что за этим порогом нет ничего, кроме пустоты, затянутой дорогим силиконом. Но пустота была лучше, чем эта ноющая, выматывающая боль бытия собой.

— Хорошо, — сказала она, и ее слова упали в тишину кабинета, как тяжелые капли крови на белый кафель. — Делайте свой «Симбиоз».

Аверьянов кивнул. Его лицо в полумраке казалось маской, лишенной возраста и пола. Он достал из ящика стола шприц, наполненный переливающейся, опалесцирующей жидкостью. Она была похожа на расплавленный жемчуг или на слизь какого-то глубоководного существа, не знавшего света.

— Обнажите плечо, — приказал он.

Елена медленно стянула шелковый жакет. Ткань скользнула по коже, прощаясь с ней. Она смотрела на свою руку — обычную руку, с едва заметной родинкой на локте, которую когда-то целовал ее отец. Это была ее последняя связь с реальностью, с тем миром, где вещи имели вес, а люди — право на увядание.

Игла вошла легко, почти ласково. Сначала по вене разлился холод, ледяной и равнодушный, а затем — вспышка невыносимого, экстатического жара.

В этот миг в ее крови зацвели черные розы, так начинался лучший и последний трип в ее никчемной жизни, а в глубине сознания захлопнулась тяжелая железная дверь.

Елена закрыла глаза. Где-то далеко, на окраине сознания, кричала чайка, но звук был глухим, словно птица была замурована в янтарь. Мир вокруг начал плавиться, стекать липкими струйками, обнажая новую, ослепительно белую и абсолютно мертвую основу.

Она больше не была Леной. Она была проектом.

Она была идеальной.

Она была симбиозом.

Вечер в Москве ввалился в панорамные окна ресторана «Сфера» с бесцеремонностью пьяного судебного пристава. Небо снаружи было цвета застарелого синяка — лилово-серое, с желтушными прожилками закатного смога. Игорь сидел за угловым столиком, чувствуя, как внутри него, где-то между четвертым и пятым ребром, ворочается тяжелая, как сырой чернозем, скука.

Он знал этот город, знал этих людей, а главное — он слишком хорошо знал женщин, которых приглашал в такие места. Они приходили сюда, словно на экзамен по профпригодности, упакованные в шелк и уверенность, пахнущие нишевым парфюмом, в котором неизменно угадывались нотки холодного расчета и легкой паники. Игорь привычно ждал Елену. Елена была понятной. Она была как старое пальто, которое уже не греет, но сидит по фигуре так идеально, что выбросить его кажется преступлением против собственного комфорта. Десять лет их брака были выстроены на фундаменте из общей ипотеки, привычного секса по субботам и её вечного запаха домашней выпечки, который он втайне презирал, считая признаком генетической покорности.

Он взглянул на часы. Пять минут восьмого. Елена никогда не опаздывала. Опоздание требовало дерзости, а Елена была соткана из деликатности и стремления не отсвечивать.

И вдруг воздух в зале изменился. Не то чтобы стало холоднее, просто плотность атмосферы резко возросла, словно в помещении выкачали кислород, заменив его чем-то горьким и электрическим. Игорь поднял глаза от бокала с односолодовым виски.

Она вошла.

Первым, что он почувствовал, был не визуальный шок, а физическое отторжение реальности. Мозг отказывался сопоставлять то, что видел глаз, с тем, что хранилось в картотеке памяти.

Игорь замер, и на мгновение всё вокруг него — шум города, случайные прохожие, обрывки разговоров — просто перестало существовать. Он ожидал увидеть привычную Елену, ту, чей образ он мог воспроизвести по памяти до малейшей черты. Но женщина, которая шла ему навстречу, казалась почти незнакомкой.

Его первой реакцией был чистый, неосознанный шок. Зрачки расширились, а пальцы, сжимавшие ключи, непроизвольно напряглись. Взгляд Игоря лихорадочно скользил по её лицу и силуэту, ловя перемены: непривычный блеск в глазах, уверенную линию плеч, то, как иначе теперь лежали её волосы. Он почувствовал странную смесь восхищения и внезапной уязвимости. Эта «обновленная» Елена больше не выглядела человеком, которого он знал вдоль и поперек; от неё исходила энергия, которую он не понимал, и это одновременно пугало и притягивало его.

Он хотел что-то сказать, выдать дежурную шутку, чтобы скрыть свое замешательство, но слова застряли в горле. Игорь лишь молча стоял, не в силах отвести глаз, в то время как в его голове пульсировала одна-единственная мысль: он только что осознал, что всё это время видел лишь тень той женщины, которая сейчас стояла перед ним.