Глава 2

Отец выбрал лучший санаторий, и страшно представить было, сколько стоила путевка, включавшая в себя и массажи, и бассейн, и целый комплекс оздоровительных занятий по лечебной физкультуре. Но я не повелся на такую попытку купить меня и, оставаясь настороже, собирал вещи в просторный пластиковый чемодан. Рядом кружилась Ира, упаковывая принадлежности для душа.

– Без тебя здесь будет одиноко, – с улыбкой сказала она, растрепав мои волосы. – На сколько ты уезжаешь?

– Отец купил программу на две недели.

Отчалить в путь предстояло завтра. Отцовский водитель должен был отвезти меня в пункт назначения и помочь оформить документы – отец написал на него доверенность. Сам он не мог пропустить важное совещание совета директоров. Но я даже радовался возможности поехать без отца: водитель мне разрешал слушать музыку через аудиосистему и сидеть на переднем сиденье.

Мы с Ирой и не заметили, как за сборами стемнело. Но чемодан, наконец готовый, стоял у двери. Выезд из дома планировался в пять утра, и, чтобы избежать неприятных сюрпризов, я решил все дела закончить вечером.

– Все собрал? – Отец привалился плечом к косяку двери.

Подняв голову, я быстро кивнул, чуть заметно улыбнувшись:

– Остались только документы…

– О них не думай, я уже отдал их водителю. Послушай, Рудольф, веди себя там прилично. Не опозорься только.

Хотелось сказать: «Ну что ты, папочка, род Грозовских останется не посрамленным». А вырвалось:

– Конечно, отец. Не переживай, я не подведу.

Правда, наутро он не вышел меня провожать, мы скупо попрощались тем же вечером. Водитель закинул мой чемодан в багажник, а я с удовольствием разместился на переднем сиденье. И пусть в пять утра еще стояла темень, мне все равно нравилось наблюдать за синеющими вдалеке макушками деревьев.

Мы проезжали мимо похожих друг на друга поселков и одинаковых лесополос. По плану я должен был задремать, но сон от предвкушения свободы не шел.

Впервые я вырвался куда-то в одиночестве, без отцовского или Ириного надзора. Правда, с собой мне дали только кнопочный телефон, чтобы я не отвлекался от прохождения оздоровительной программы, а на ноутбуке ужесточили режим родительского контроля.

Плевать.

Я думал только о том, что эти две недели буду свободно дышать, не боясь сделать неосторожное движение. Призрачная воля манила меня с каждым оставленным позади километром все сильнее. Никого вокруг: я один, и только лес должен был составить мне компанию.

Мы подъезжали, когда мой телефон оповестил о новом сообщении. Конечно, от отца. Вряд ли кто-то еще мог мне написать.

«Я положил тебе в чемодан шахматы. Через две недели, сразу после твоего возвращения, состоится турнир. Тренер тебя уже записал. Если выиграешь – продолжишь заниматься. Все в твоих руках».

Я ненавидел фразу «все в твоих руках» – настолько она лживо звучала! У меня не было власти даже над собственными желаниями и мечтами: все они с детства вкладывались в мою голову отцом. И только шахматы я любил по-настоящему, поэтому не мог позволить отцу забрать их у меня.

Я должен был постараться. Об отдыхе теперь и речи не шло, поэтому я раздраженно сунул телефон в карман и стукнул кулаком по бардачку. Тот распахнулся, и все инструкции, распечатанная страховка и папки посыпались мне под ноги.

– Что-то случилось? – негромко спросил водитель, пока я пытался запихнуть все на место, но папки не влезали.

– Нет… Нет, не случилось. Не обращай внимания.

– Брось ты их! – Он кивнул на папки, прекращая мои мучения. – Я потом сам сложу. Мы почти приехали.

Водитель остановился на территории санатория, подъехав почти к самому крыльцу. Пока проходила регистрация, я постоянно озирался по сторонам. Современный ремонт в светлых тонах внушал оптимизм, а мягкие кресла возле стойки регистратуры манили своим уютом. Хотелось поскорее попасть в номер и принять душ после дороги, а потом засесть за шахматную доску.

Но не тут-то было! Стоило только оформить все документы, как меня сначала отправили к врачу, потом на массаж, затем в бассейн. В номер я успел только вещи закинуть. Весь день прошел незаметно и так быстро, что я ни разу не успел посмотреть на часы. Я вернулся к себе только вечером и сразу же рухнул в кровать.

Впервые я засыпал спокойно, жалея, что путевка всего лишь на две недели. Надо было просить сразу месяц, но теперь оставалось только довольствоваться малым. Уже почти провалившись в сон, я подумал, что разыграть королевский гамбит в решающей партии турнира было бы неплохим решением.

* * *

Две недели я пил кислородные коктейли, массажист разминал мою затекшую от постоянного сидения спину, а консультации с детским психологом помогли мне прийти в условную норму. Я и правда отдохнул: несмотря на то, что сидеть на месте времени не было, я все равно чувствовал себя расслабленно. Носовые кровотечения меня больше не беспокоили, голова не болела, и потери сознания ни разу не приключились.

Свободное время, коего было немного, я проводил за шахматной доской, пообещав себе, что предстоящий турнир обязательно выиграю. Даже в столовую я брал магнитные шахматы и уплетал фасолевый суп на обед, белую рыбу – на ужин, двигал коня на f6, пока запихивал в рот остатки слоеной булочки с сахаром.

Сон ко мне приходил, только когда под подушкой лежала доска. Она была совсем маленькой, но зато я мог таскать ее с собой в широком кармане толстовки. Мои пальцы плохо удерживали столь крохотные фигурки, они постоянно выскальзывали, но других тут не было. Я предпочитал играть за доской побольше – с резными фигурами с фетровым основанием и полем из красного дерева. Но неудобства в виде маленькой доски мне не мешали – я все равно представлял, как буду блистать на турнире.

Мы ехали на машине обратно. Меня забирал тот же водитель, что и отвозил в санаторий. На этот раз я уселся на заднем сиденье, а рядом разложил шахматную доску. Водитель старался ехать аккуратно, видя, что я увлечен игрой.

– Получается? – усмехнулся он.

– Надеюсь, – со вздохом ответил я, отвлекшись. – Я много тренируюсь и читаю шахматную литературу. У меня есть разряд. Если я выиграю предстоящий турнир, то по рейтингу есть шанс стать кандидатом в мастера спорта.

– Ты, гляжу, умный парень.

– Моя учительница по русскому считает иначе. Да и отец тоже. Мне больше история нравится, про войны там всякие учить, про полководцев читать… Вот вы знали, что Александр Македонский в честь своего любимого коня даже город назвал? ^[8] Или что он не потерпел ни одного поражения?

Водитель вскинул брови, когда я в азарте высунулся между двумя сиденьями, отодвинув доску.

– Все-таки умный парень.

Я смущенно поджал губы, но не соврал: меня вечно ругала учительница, преподающая русский и литературу. Историчка тоже не жаловала: я учил выборочно то, что хотел. Но зато всегда хвалил математик: я с легкостью решал тригонометрические уравнения, несмотря на то что по программе мы до этого еще не добрались.

«С такими познаниями в алгебре можно и Всероссийскую олимпиаду выиграть…» – говорил он, но я не слушал. Меня интересовали шахматы, а не дурацкие бездушные примеры.

Фигуры, в отличие от них, были живыми. Они двигались по доске, направляемые моей рукой, участвовали в настоящих битвах, а я в свои четырнадцать чувствовал себя полководцем, прямо как Александр Македонский. Мне подчинялись пешки, слоны, кони, ладьи. Иногда я сравнивал себя с фигурами и думал, что точно был бы ладьей: она ходит исключительно по прямой, как я. Никаких диагоналей и прыжков. Только прямо.

Машина остановилась у крыльца нашего особняка. Возвращаться в родной дом не хотелось. Я бы с радостью провел еще недельку-другую в санатории, но выбора не было. Скинув фигуры с доски, я поспешно сунул ее в карман.

К завтрашнему старту турнира я был готов.

– Удачи, Рудольф! – искренне произнес водитель. – Все у тебя получится. Главное, в себе не сомневайся.

Я улыбнулся. Такие слова тепло отозвались внутри: меня редко кто-то поддерживал. А здесь совсем не близкий человек желал удачи. Теперь надо было не подвести еще и его.

– Вы правда в меня верите?

– Давно я за тобой наблюдаю, поэтому да, верю. Порви завтра всех. Обещаешь?

– Обещаю! – радостно воскликнул я и выпрыгнул из машины.

Предстоящая неделя должна стать решающей – или я окончательно проиграю, или пешка превратится в ферзя, дойдя до края шахматной доски.

* * *

Турнир давался мне на удивление легко. Он проходил в несколько этапов, и первых противников я будто даже и не заметил – они оказались слабее и младше. Но цель оправдывала средства – главным было выиграть, поэтому меня не волновали ни возраст, ни шахматные способности оппонента. Я пожимал руки, благодарил за партии, а потом расставлял любимые фигуры на доске ровно до миллиметра, чтобы ни одна пешечка не выступала за свою клетку.

Если я не был в школе, то без устали сидел за шахматной доской. Финал предстояло сыграть с сильным противником, и второе место в этой партии меня бы не устроило.

Как всегда, меня провожала Ира. Она внушала мне чувство непередаваемого спокойствия: своими вкусными сырниками по утрам, теплыми объятиями напоследок, подсунутой в карман шоколадкой «на всякий случай». Отец собирался лично сопроводить меня на турнир, и это стало не самой хорошей новостью – я не хотел, чтобы он смотрел.

Играть на его глазах значило взвалить на свои плечи еще большую ответственность, а я не был уверен, что вывезу даже имеющуюся.

Ира обнимала меня в дверях.

– Я верю, что ты вернешься чемпионом города и кандидатом в мастера спорта, – с улыбкой произнесла она.

Я доверчиво уткнулся ей в плечо, а она ласково потрепала меня по волосам.

– Спасибо, – прошептал я. – Надеюсь, так и будет.

Я хотел сказать, что люблю ее, но дверь распахнулась, и на пороге возник отец. Он обещал ждать меня в машине, но, видимо, устал там сидеть.

– Развели тут нежности, – протянул он, но звучало это совсем беззлобно.

Папа на удивление находился в дивно хорошем расположении духа. Когда я юркнул между ним и Ирой в открытую дверь, он придержал меня за запястье и слабо приобнял. Безжизненно постояв несколько секунд, я аккуратно выпутался и попытался вымученно улыбнуться – больше получилась взволнованная гримаса.

Я мечтал играть белыми, потому розыгрыш королевского гамбита по-прежнему манил: мне так и не удалось его реализовать. С черными фигурами было бы сложнее – я не питал уверенности, что смогу навязать противнику свою игру. Но на жеребьевку никто не мог повлиять, поэтому, разложив магнитную шахматную доску на заднем сиденье автомобиля, я двигал фигуры.

Пешка с е2 на е4, черные отвечают пешкой с е7 на е5. Дальше – белая пешка с f2 на f4, и все опять зависит от черных фигур: принимают они королевский гамбит или нет. Если принимают, то я бы разыграл Гамбит слона^[9], как в бессмертной партии играли Андерсен и Кизерицкий… ^[10]

Склонившись над шахматами, я не заметил, как практически сполз на пол. Мои пальцы сами тянулись к фигурам, а те из-за своего маленького размера постоянно выскальзывали, нарушая динамику игры. Но меня это не сбивало: я знал ходы наизусть и даже смог бы разыграть партию вслух.

Только бы жеребьевка позволила мне сыграть белыми!

– Рудольф, приехали! – рявкнул отец. – Третий раз зову!

Я не услышал первых двух окриков. Спешно сложив все фигурки внутрь доски, я засунул ее в карман, словно талисман. Мне не хотелось играть без них.

Отец шел чуть впереди по прямому коридору шахматного клуба. Я – за ним, чуть отставая, задумчиво разглядывая светлые стены, увешанные фотографиями с турниров. Меня тревожила жеребьевка, но раньше времени отчаиваться не хотелось. Я боялся упустить удачу, которая сопутствовала мне на протяжении всего турнира. Ладони вспотели, и я незаметно вытер их о брюки.

Пальцы похолодели, стоило мне зайти в зал. Почти сразу ослепила вспышка фотокамеры – работал журналист из местной спортивной газеты. Я удивился их желанию осветить незначительный юношеский чемпионат города по шахматам.

Отца не пустили, и я облегченно выдохнул. Он остался с недовольным лицом за дверью просторного турнирного зала, а меня пригласили пройти внутрь. Мой соперник на вид был моего возраста, только выше и шире в плечах. Комитет, проверив все необходимые документы, провел компьютерную жеребьевку.

– Белыми играет Рудольф Грозовский.

По моей спине прокатилась волна дрожи. Я улыбнулся одним уголком губ, стараясь не показывать излишнего самодовольства.

Мы сели за стол. Судья включил часы, и я, ни минуты не колеблясь, двинул пешку на е4.

К моему удивлению, противник принял гамбит. Он нервно ерзал в кресле, забрав мою жертву в виде пешки на е5. Я тоже был взволнован: партия завязалась серьезная и грозила вот-вот перерасти в ожесточенную. Поскольку я играл белыми, то пытался навязать свою игру: в продолжение королевского гамбита я пошел в наступление слоном, сместив его на с4.

Через несколько ходов, освободив себе линию f, я сделал рокировку. Моя ладья – любимая фигура – сразу начала атаку. Противник действовал грамотно, но на девятом ходу я поставил ему первый шах. Он быстро увел короля на g7, и дальнейшая битва разворачивалась на половине черных. Мы разменивались фигурами: я уже отдал обоих слонов и одного коня, противник же лишился коня и трех пешек.

По спине бежал холодный пот от ужаса и предвкушения, внутри все кипело от предстоящей победы: я чувствовал, как мой оппонент начинал сдавать позиции. Я поставил очередной шах, но он продолжал бегать. Сам противник еще ни разу не попытался атаковать моего короля.

Вокруг меня словно никого не было: судья, часы, оппонент – все осталось за кадром. Сейчас в моем мире находились только фигуры. Живые. Я видел, как бил копытом конь, готовый вот-вот выйти в атаку на а3, как точил свое оружие ферзь, намеревавшийся поставить грандиозный мат. Ладья красовалась на f1, величественно возвышаясь над остальными фигурами.

Оппонент неудачно пошел конем, и я почти ликовал: такая глупая ошибка позволила мне взять фигуру без малейших потерь. Он разменял еще одну пешку, и буквально через четыре хода я поставил ему сокрушительный мат.

Мы пожали друг другу руки – моя ледяная ладонь стиснула его горячую. Несмотря на проигрыш, противник ослепительно улыбался и без малейшей обиды поздравлял меня с заслуженной победой.

– Отличная партия! – воскликнул он.

– Спасибо за игру, – искренне поблагодарил я, поднимаясь из-за стола.

Судьи готовились к вручению наград, а я стоял посреди просторного шахматного зала, и мне так легко дышалось. Как в тумане прошла церемония награждения: меня объявили чемпионом, обещали присвоить звание. На шее красовалась медаль. Не первая, но самая значимая.

Дорога домой была легкой – я уселся на переднее сиденье, сверкая наградой, а отец расположился рядом. Он еще на крыльце стиснул меня в объятиях, горделиво улыбнувшись, и одобрительно похлопал по плечу.

– Ну, шахматы так шахматы, – подвел он итог нашего уговора. – Заслужил. Надеюсь, и дальше так пойдет. Тренер сказал, что ты достигнешь больших высот.

Он вроде радовался за меня, но в голосе так и читалось: не дай бог тебе, Рудольф, их не достичь.