Глава первая
Открытая экскурсия

Шарлиз отдыхала в тени раскинувшихся неподалеку от главного входа дубов. Курить хотелось очень: утро было нервное, но у Сюзан под юбкой – она носила на ляжке подвязку специально для мягкой пачки «Мальборо» или шпаргалок – сейчас сигарет не оказалось.

– Я же не враг себе, – вспыхнула она, – и не полная дура дымить, когда Коэн и ее подручные бегают здесь, как охотничьи спаниели.

– Я знаю. Просто очень тошнит. – Шарлиз поморщилась и провела ладонью по губам. – Мне кажется, это нервное.

– Ты ни с кем не спала в последнее время?

Та покачала головой. Был у нее за все время в колледже только один парень, Дэвид, Дэвид Роуэн. Не здешний, из Карбондейла. Оттуда он уже как пару месяцев переехал в Сиракьюс, штат Нью-Йорк, чтобы найти там работу. Как она знала, работу он нашел, но далеко не ту, о которой мечтал. Он-то думал, что отыщется местечко гитариста в какой-нибудь группе, но устроился только барменом в ночном клубе. С тех пор как он уехал, Шарлиз не пыталась ни с кем-либо познакомиться, ни тем более найти партнера для секса: спать с кем попало не было желания, и она тоже оказалась не глупа, поняв принципиальную разницу между чувствами и постелью, притом очень быстро. А тот, кто мог бы нравиться, не обращал на нее внимания большего, чем на девушку из общей компании.

– Тогда точно нервное, – пошутила Сюзан и прислонилась спиной к шершавой древесной коре. – Ты видела этих мордоворотов?

– Ага. И их главного. – Шарлиз снова поморщилась и обняла себя за талию, плотнее надавив на живот локтями. – Уф… когда уже завтрак?

– У нас нынче завтрак показательный, – напомнила Сюзан и усмехнулась. – Мы, как собачки на выставке, будем есть при полном параде. Главное – чтобы они отстегнули по итогу как можно больше денежек.

– Судя по костюму и тачкам, как раз денег у него немерено. Коэн вокруг него так увивалась.

– Интересно, – у Сюзан вспыхнули озорные огоньки в голубых глазах, – она попробует затащить его к себе в кабинет, на свой знаменитый кожаный диванчик?

И она хохотнула. Шарлиз тоже прыснула и отвела темные волосы от лица.

– Мне кажется, его не интересует перепихон с мумиями вроде нее.

Сюзан заливисто рассмеялась, однако на губах Шарлиз улыбка слегка погасла, а руки вспотели: она вспомнила, каким взглядом мистер Мальяно обжег ее, показавшуюся в окне, утром, и ей расхотелось об этом шутить.

Вдруг кто-то окликнул обеих издали. Шарлиз и Сюзан приставили ладони козырьками к глазам, прикрываясь от солнца и всматриваясь в бегущего навстречу человека. Это был Джеймс Дуглас, плотный, коренастый парень на год младше них, вспотевший в форменной рубашке так, что пятна кругами некрасиво желтели под мышками и возле воротника.

– Черт, вы чего? – досадливо крикнул он. – Разбрелись, что козы… Уже десять часов. Всех собирают в столовой!

– Ну вот, стоило вспомнить, – поджала губы Сюзан. – Хорошо-хорошо, давай, хомячок, катись назад.

– Что ты сказала?

Джейми не мешало бы похудеть, это правда – над ремнем и поясом темно-серых брюк уже нависал живот, – но сам Джейми был всегда остроумным, добродушным и сердечным. И только дурак не знал, что он засматривался на Сюзан, а та словно нарочно или обижала его, или подначивала.

Шарлиз пихнула ее в бок:

– Она мелет какую-то чушь, Джем. Спасибо. Мы сейчас подойдем.

Он покачал головой, развернулся и побрел назад. Сюзан ехидно проследила за ним и издевательски помахала рукой, когда он мельком взглянул на нее через плечо.

– Ну чего ты так с ним?

– Ничего, – дернула плечом Сюзан. – Только не надо на меня так смотреть, Чарли. Ты не мать Тереза и не святая, чтобы защищать сирых и убогих вроде Дугласа.

– Я и не думала. Но и он не сирый и не убогий, и не кретин вроде Джоны^[3] Харриса, который вечно ко всем пристает. Он парень из наших, так что, может, ты хотя бы перестанешь его задирать.

– Зачем? – рассудила Сюзан, и обе, взявшись под руки, медленно побрели по лугу, залитому жарким, горячечным сентябрьским солнцем. – Если мне это нравится.

* * *

Донни Мальяно выкурил вторую за утро сигарету. Он курил всегда только «Карелиас и сыновья» в мягкой голубой пачке, иногда – если нервничал – брал темно-желтые «Супериор Виргиния» тоже этой марки. Там был греческий табак, их курил еще отец Донни в тридцатых, он и пристрастил к ним сына. Витале пытался перевести Донни на японские «Трежурер», но тот скептически смотрел на него и говорил, что consigliori^[4] – это советник и помощник, а не курица на побегушках у взрослого сицилийца.

Презабавно, что сам Донни был сицилиец только наполовину, по отцу. Мать его – американо-мексиканка, искони жившая здесь с тех пор, как одни ее предки переплыли океан и обосновались в нынешнем штате Нью-Йорк, а другие покинули Мексику, – очаровала будущего супруга кошачье-красивой улыбкой. Она была искренней, веселой, искристой, как шампанское, и он, жесткий и недоверчивый человек, вдруг вверил ей сердце не раздумывая. Он не обманулся; она любила его до последнего вздоха. Таких женщин он никогда не встречал.

Отца Донни Мальяно звали Тито. Он был младшим сыном в семье Канцоне. Еще ребенком его увезли с Сицилии вместе с кузеном; впоследствии, выросши, в Штатах они сколотили большой семейный бизнес, частично легальный: контролировали сначала поставки рыбы и морепродуктов, затем подключили к этому производство оливкового масла и строительный бизнес – уже после Второй мировой. Отчего же они бежали с Сицилии еще детьми? И Тито, и Даниэль Канцоне покинули приморский городок Пьяна-дель-Альбанези, когда в двадцать четвертом по распоряжению Муссолини на его берега высадился «железный префект» Чезаре Мори, которому дуче дал добро на искоренение мафиозных структур любым образом.

Когда Муссолини прибыл на Сицилию, префект с волнением спросил у местного мафиозного дона, которого люди слушались лучше политиков – у дона Чиччо, – может ли тот обеспечить для дуче абсолютную защиту: дон Чиччо убедил его, что с головы Муссолини не упадет ни один волос. Вот только, завидев колонну из полицейских мотоциклистов, сопровождающих автомобиль Муссолини, дон Чиччо грубо отослал их, проговорившись, что на его-то земле с дуче ничего не случится и poliziotto^[5] здесь ни к чему, – тем самым он подписал себе приговор, ведь это значило, что вся Сицилия была у таких, как он, под ногтем, и официальная власть плясала под дудку мафии.

Взбешенный Муссолини велел раскатать мафию в ничто. Мафия была огромной силой, но машина властного аппарата включилась на полную. И когда в дом Канцоне, где глава семьи служил силовиком у дона Чиччо, пришли с обысками и подстрелили сразу двух человек безо всяких разборок, мать и тетки вывели через задний ход, через апельсиновые сады, девятилетнего Тито и четырнадцатилетнего Даниэля и первым делом побежали с ними на базар, чтобы там, между прилавками, дурно пахнущими подтухшей к послеобеденному времени рыбой, договориться с турком-перевозчиком и переправить мальчиков в Штаты к родному дяде Тито, Сильване Мальяно.

Сильвана там имел свой бизнес, пусть маленький, но все же. Он контролировал продажу рыбы, фруктов и овощей; ему платили отступные те, кто торговал в Нью-Йорке на крытом рынке Челси в итальянском квартале. Все продавцы, что были итальянцами, и все, кто ими не был, но очень хотел получить охрану и протекцию синьора Мальяно, знали, что это человек надежный, разумный и спокойный и что он не из категории сумасшедших бандитов, что за «крышу» просят баснословные проценты. Вовсе нет. Синьор Мальяно вел свои дела осторожно, уважительно и в большинстве своем мирно, но репутацию имел страшную, как человека, решительно способного на многие вещи, если его довести до крайности, – она-то и играла ему на руку. Когда ты позволяешь себе делать все, что заблагорассудится, и знаешь, что мало кто встанет на пути, немногие решатся перейти тебе дорогу.

И вот к нему попали сицилийские мальчики. У синьора Мальяно были свои дети, целых четверо – но все дочери, а он всегда хотел сына, которого мог бы научить семейному делу и впоследствии передать его со спокойной душой. Подвернулись Тито и Даниэль: тогда Сильвана принял их как собственных сыновей, обратил взор к Господу и горячо помолился за такой драгоценный дар. Он знал, что у обоих были волевые, обращенные к делу отцы, настоящие сицилийцы, и такие же матери, и не ошибся ни в одном из детей.

Горячего нравом, сильного, сурового и жесткого Тито впоследствии он сделал своим начальником охраны. Более спокойного и благоразумного Даниэля, способного своей хитростью своротить горы, он решил посвятить в более глобальные и скрытые под флером законопослушности дела семьи. Но ни тот ни другой не чувствовали себя обманутыми: каждый работал соразмерно своим талантам и навыкам, ни один не был обижен почти отцовской, глубокой любовью Сильваны.

Когда маленькое дело Сильваны разрослось в крупный бизнес – ставший с годами очень прибыльным, принесший ему и его семье столько денег, что они стали жить безбедно, – глава семейства Мальяно простер руки во множество профсоюзных структур, занявшись поставкой итальянской мануфактуры и участием в нескольких строительных проектах. Еще в двадцатых Сильвана пытался поспорить с американскими бутлегерами, подпольно поставляющими алкоголь даже в годы сухого закона, но у него это получалось не так хорошо: в кармане не хватало нужных знакомств среди политиков и полицейских, и его людей часто сдавали и сажали, а мало кто хотел работать с почти стопроцентным риском попасть в тюрьму. Долгие годы Мальяно отвоевывал свое место под солнцем и наконец выбился в приличные бутлегеры, скоординировавшись с семьей Страцци, а затем и с семьей Ломбарди. Остальные их хрупкий союз благоразумно приняли, но ненадолго.

Страцци были прежде известны как Профиццо: и они, и Ломбарди правили в Нью-Йорке, контролировали разные дела, разные сферы влияния, разные бизнесы и разные районы. Они не пересекали свои интересы, жили бок о бок и вроде бы сработались с Мальяно, но так казалось только сперва. Кроме Страцци и Ломбарди, было еще три крупных семьи: двум из них Мальяно перешли дорогу своим только существованием, потому что уводили деньги из их карманов.

Мальяно отказались платить из своей доли трем остальным семьям: Джентилони, Леоне и Бонелло. Сильване показалось, что уважительной дружбы с двумя самыми крупными семьями вполне достаточно, как и справедливого процента им, поскольку Страцци, Ломбарди и Мальяно работали на соседствующих территориях. Платить же остальным было уже слишком накладным. Он считал себя и свою семью такими же дельцами, как они сами: ему же никто не отстегивал отступные? К тому же он не хотел ни перед кем гнуть спину, особенно перед людьми, пытающимися сесть ему на шею. Он хорошо знал: уступи им раз в том или другом, и они сперва продавят твое дело под себя, а потом вовсе сотрут в порошок.

Сильвана заручился поддержкой Страцци и Ломбарди, но только номинальной – те не собирались вступать в войну против целого союза ради каких-то выскочек Мальяно. В то время случилось много досадных недопониманий, связанных с дележом территорий и заработка. Несколько лет семьи притирались друг к другу без открытых конфликтов, но когда у Даниэля прямо на улице, перед всеми, расстреляли четырех человек, работавших на рынке в районе Кони-Айленд, Сильвана понял – это был плевок в его сторону. Три семьи объявили ему войну, две воздержались.

У него было то, чем не владел никто из них: его единственный козырь, Тито. Тито Мальяно был незаменимым человеком среди силовиков, огромным профессионалом, капореджиме^[6] с поистине звериным чутьем и страшной репутацией. Много кто из других семей стремился переманить его к себе, но никому это не удалось даже за неприличные суммы и посулы. Тито был верен Сильване до гробовой доски и, хотя не сумел уберечь Даниэля от покушения в сорок пятом – тот взорвался на его глазах в родстере, успев только провернуть ключ зажигания, – своего второго отца сохранил. Война длилась четыре года и омыла улицы города немалой для всех ее участников кровью.

Однажды, когда Сильвана был уже достаточно стар и устал ото всех тревог судьбы – рано или поздно такое время наступает для всех, – Мальяно, истощенные противостоянием другим семьям, подумали: почему бы не перебраться в Чикаго. За три года до того Донни Мальяно, уже сам капореджиме при своем отце Тито, прощупал почву и понял, что в этом городе пусть мелких группировок было и больше, но после Аль-Капоне крупных игроков не водилось. Тито категорически отказывался уступать ньюйоркцам и считал бегство в Чикаго позорным. Война все разгоралась, итог ее был бы трагически неизбежен. Три семьи против одной – все знали, кто победит, несмотря на многие тактические преимущества Мальяно и первоклассных специалистов на руководящих местах. Понемногу, наблюдая за тем, как слабеют и выдыхаются хитроумные Мальяно, семья Ломбарди решила вмешаться в противостояние и поиметь с него собственную выгоду. Так врагов оказалось уже четверо, и это значило, что в Нью-Йорке семье подписали смертный приговор.

Перебраться в Чикаго случилось, когда дона Тито Мальяно не стало: его устранили в любимом ресторане «Фарлуччи», где он обедал, двумя выстрелами в затылок; убили не мучая, и двух его охранников тоже. Говорили, это было дело рук Леоне, мстивших Тито за двух убитых сыновей их дона.

В то время Донни исполнился уже тридцать один год. Остро стоял вопрос, кто займет место его отца. Старший и младший его братья попытались сделать это, как и один из сотто капо^[7], но авторитет Донована Мальяно, среднего сына Тито, к тому времени в семье был непререкаем, к тому же сотто капо отчего-то быстро отказался от притязаний – немногим позже он был застрелен при конфликте с семьей Джентилони, а братьев никто не брал в серьезный расчет. Ни Терри, старший из Мальяно, ни Кармине, младший, не были так магнетичны, как Донован Мальяно. Он обладал чем-то таким, не поддающимся человеческому объяснению, что заставляло людей слушаться его почти беспрекословно, столбенея. Он был очень умен. Многие годы службы капореджиме под контролем отца сделали его прекрасным стратегом. Кроме грубой силы и отчаянной смелости, он владел задатками дипломата: больше предпочитал договариваться с людьми по-хорошему, а если по-хорошему не получалось, шел к своей цели по головам. Со всеми он был всегда вежлив и казался человеком очень душевным и доброжелательным. Перед ним открывались любые двери. Он быстро заимел связи во всех госструктурах в Чикаго. С ним каждый сезон с удовольствием обедал мэр, Эдвард Келли, а его жена, Маргарет, из всех посторонних только Донни разрешала звать себя Мэг; она была очарована его кошачьей грацией крупного хищника, его тихой улыбкой, его зелеными небольшими глазами, поблескивающими, как морские камушки на дне, в ореоле лучистых морщин под тяжелыми веками. Донни даже молодым смотрелся удивительно зрело, ему все давали больше своих лет, а когда он действительно повзрослел, словно прекратил меняться и застыл во времени. До тридцати все смеялись над ним – он был грубовато-простым, далеко не тонким изящным красавчиком: мускулистый и с толстым загривком, как у вышибалы; с коротко стриженными волосами, которые торчали непокорными вихрами, если не пройтись по ним машинкой; с маленькими глазами, курносым носом, широкой переносицей и крупным скуластым лицом. Никто не мог сказать, отчего женщины вешаются ему на шею, почему он часто приходил на домашние вечеринки с новой подружкой и откуда у него столько куда более высокопоставленных друзей. Донни был магнетически притягателен: в этом заключался его дар.

Так что ни для кого из Мальяно не стояло даже вопроса в том, кто станет следующим доном. Консильери и капореджими после двух дней тихих обсуждений все как один поцеловали руку нового главы семейства, не успел гробовщик украсить белыми лилиями гроб его отца. Терри заартачился в тот день, напился и отказался склоняться к руке среднего брата. Тот отнесся к этому с пониманием. Терри на другое утро собрался с семьей и уехал развеяться – то ли на Кубу, то ли на Багамы, но назад не вернулся, приключился несчастный случай: его самолет упал в океан. Донни сожалел, что тело брата было не вернуть в семейную могилу, но в отцовском склепе установил ему пустой обелиск.

Вместе с Донни семья Мальяно вступила в золотую эру процветания. С ньюйоркцами они ничего более не делили: Донни даже не совался к ним, считая это излишним, хотя каждый раз, как кто-то из них женился, разводился, рождался и умирал, долгие годы отсылал поздравления, соболезнования, подарки и цветы. Простые принципы – не суйся не в свое дело и уважай нас – возымели эффект: спустя годы распри забылись, затерлись ответными услугами, вежливостью и обаянием человека, который умеет вести дела, и он сам стал крупной рыбой, запущенной в свободный водоем.

И в водоеме том его прозвали Pescecane di Chicago, Чикагской Акулой – на итальянском небрежном сленге же они были попросту «воротилами», – и старались не идти против человека, способного перекусить тебя пополам и даже не подавиться.

Донни знал все это про себя, много от кого слышал и никогда не обманывался в том, кем был. Это было гарантией его успеха.