Цитаты из книг автора «Саша Филипенко»

Век пораженных в правах. Город выброшенных на берег. Словно списанные корабли, все мы судна с развинченными нервами. Офицеры бронетанковой бригады становятся водителями местного маршрутного такси, а в кабаре «Черная роза» швейцаром работает наш бывший сенатор. На кухне «Эрмитажа» готовит ни много ни мало губернатор, а влиятельные в прошлом адвокаты теперь подносят ему лук и картошку. Экс-депутаты плетут корзины, а принцессы годятся разве что на разнос кофе. Профессора продают сигареты, и однажды, проходя мимо той же «Черной розы», я вижу веселого и пьяного Вертинского, который кричит: «Ах, сколько великолепных лакеев, услужливых метрдотелей и шоферов повыходило из нашей знати!» Прохожие осуждающе смотрят на него, а я нет. Всех этих людей я тоже не жалую. В случившейся Гражданской войне, в развале страны все мы виновны ничуть не меньше, чем захватившие власть большевики. Более того, мы допустили вековым бездействием своим, мы только и допустили, что это дерьмо сумело захватить власть. Выходит — мы были еще хуже этого дерьма…

— По делу… Среди нас были не только солдаты, но и гражданские — женщины и дети, это первое. Второе: уж чем-чем, а трусостью там точно не пахло. Разочарованием — да, растерянностью тоже, да даже глупой, пошлой надеждой, но уж точно не трусостью — на трусость там не было времени. Более того, некоторые отплывающие на прощанье кричали остававшимся на берегу большевикам «Ура!» — И ты тоже кричал? — Хотите приобщить к делу? — Я тебя спрашиваю, Нестеренко, орал ты, падла, или нет?  — Нет, конечно… — Почему? — Потому что уже тогда понял, что ничего общего с этими господами на кораблях я не имею. Я не чувствовал себя равным среди прочих. Помню, как несколько лет спустя, в Париже, сидя в кафе, многие пораженцы утверждали, будто в двадцатом году Россию покинули удивительные, чистые и порядочные люди, однако это было вовсе не так… — А как было? — А было так, что в двадцатом году Россию (и число отчаливших прямо указывает на это) покидали люди ровно такие же, как и те, что оставались на берегу. На кораблях, что раненой змеей тянулись в Константинополь, бежал самый обыкновенный русский народ. Возможно, среди нас и присутствовали какие-то там богачи, фабриканты и князья, однако процент их оставался совершенно несущественным, потому что бежали все. Как бы вам ни хотелось, гражданин начальник, теперь переписывать историю, но конфликт был не классовый, а идейный…

— Мне что, из тебя теперь по слову вытягивать? — Знаете, гражданин начальник, я тут просто задумался, и мне кажется, что народ-то и сам-то не очень-то понимал, чего хочет... — Вас, дворян, русский народ всегда не устраивал! — Напротив, я считаю, что ничем и никогда от простого мужика не отличался… — Нестеренко, что ты тут несешь?! Не отличался он от простого мужика! Киев, Варшава, Берлин, Париж — ты дворянин! «Ну и что? А Ленин твой что, не дворянин?» — Вы так говорите, гражданин начальник, будто все эти города я посещал по собственной воле. Я же не на воды туда выезжал! А что касается дворянства… Так разве я его выбирал? Разве по собственному желанию я родился в семье дворян? Известен ли вам хоть один человек, который еще до рождения решил, что станет жидом, поляком или русским, что появится на свет в богатой или бедной семье? Вы всё тычете мне моим дворянством, но я ведь никогда не собирался быть таковым. Дай мне выбор: я еще несколько раз подумал бы, стоит ли вообще появляться на этот ссаный свет, да и особенно в наш век! Дворянство, как и всё прочее, в моей судьбе случай! С первых дней моя жизнь была предопределена. Сегодня я вынужден оправдываться перед вами только за то, что 27 июня 1886 года появился на свет в селе Люботин Харьковской области, в семье дворян…

Мы начинаем болтать. Я и сам не замечаю, как это происходит! Нет, честно! Я ничего не делаю специально, но так случается, что мы постоянно разговариваем, перекидываемся шутками. Я приглашаю ее пообедать, и дело в шляпе! Знаешь, это как с федеральными телеканалами. Мы заблуждаемся, когда полагаем, что тот или иной министр обращается именно к нам. Нет, все это не так! Всякий раз эти парни разговаривают только с одним человеком — со своим шефом, и им плевать на нас. Со мной случилась та же байда. С определенного момента я перестаю разговаривать с коллегами. Все, что я теперь говорю, я говорю только ей. Я где-то слышал, что профессиональный комик никогда не пытается рассмешить весь зал. Нет, он находит одного человека, который смеется громче всех, и весь оставшийся вечер лупит в него. Теперь все, что я ни говорю, — я говорю только в нее. Во время летучек меня абсолютно не интересует, что о моей идее подумают коллеги, — мне важно только то, что подумает она. И ей нравится то, что я говорю. И мы встречаемся после работы. Ходим в рестораны, иногда в кино. Она всегда платит за меня.

Благо в этой игре у меня есть некоторый опыт. Я собираюсь отнекиваться до тех самых пор, пока следователь не удостоверится в моей невиновности — это и есть мой план «А».

только начинает расставлять капканы, но пока — чаще сам цепляется за мои крючки.

шпионской деятельности мы, в сущности, даже не заговариваем.

Так заканчивается мой первый саратовский допрос, дорогая. В целом я остаюсь собой доволен. Время вы­игра­но, и толком ничего не прояснено. Я держусь молодцом.

сильнее убеждаюсь, что всё в нашей судебной системе устроено не так: арестованный должен выбирать своего дознавателя, а не наоборот.

Совсем скоро он убедится, что в шпионаже обвинить меня не удается, и тогда начнет возить меня туда-сюда в одном-единственном