Глава 4. Саша

Я смотрел на Олю и ловил себя на мысли, что мне проще было бы, если бы она уехала прямо сейчас. Сразу. Не разуваясь, не занося в дом свой запах и этот южный, горячий взгляд, которым она умела резать меня до костей.

Потому что, если она останется, мне придётся вспоминать, как это: жить рядом с ней, дышать одним воздухом. Это было бы пыткой.

Не то что по телефону. Не в переписке про алименты и успеваемость сына. А вот так, в одном пространстве, где не спрячешься. Где каждый жест, каждое слово будет на острие ножа.

Сын носился по комнате, как маленький ураган, оживляя стены, которые никогда не слышали детского смеха. Оля увезла его отсюда совсем крошечным. И впервые привезла обратно.

Мы встречались всегда в Краснодаре, куда приезжал я сам. Снимал номер в гостинице, потому что Оля в гости не звала. Я всё понимал: личная жизнь и всё такое, поэтому и не навязывался.

Песец, чёрт бы его побрал, уже устроился у батареи в комнате Ильи, будто всегда здесь жил. Вытянул лапы, мордой уткнулся в тепло, время от времени поглядывал на нас умными, почти человечьими глазами.

– Пап, смотри, он меня понимает! – сын прыснул со смеху и снова присел рядом с белым зверьком.

Оля улыбнулась на секунду и тут же спрятала улыбку, словно ей стало стыдно, что она позволила себе этот миг естественности здесь, в моей берлоге, куда она приехала по делу, а не хихикать с бывшим.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось. Не злость. Не ревность. Страх, что мне понравится этот дом таким: живым, наполненным, тёплым. Что я привыкну к этим звукам, как однажды привык. А потом они уедут, и я останусь в этой оглушительной пустоте, которую сам себе так старательно выстроил и назвал «порядком». Пустоте, которая теперь будет в тысячу раз "пустее".

– Связь скачет, – сказала Оля, не поднимая глаз, будто разговаривая с телефоном. – Пишут, что трассу могут закрыть до утра.

– «Могут» – значит, закроют. Тут по-другому не бывает. Здесь всё или да, или нет. Полутонов не любят. Ну, куда ты в ночь собралась? Останься до утра хотя бы? Ты и так за рулём несколько дней.

Она, наконец, подняла взгляд. Спокойный. Ровный. Как у человека, который заранее решил не показывать слабость, не дать мне ни малейшего повода думать, что она рада или, наоборот, в ужасе от этой задержки.

– Я не хотела задерживаться, – сказала она.

Я кивнул. Будто принял к сведению. Будто мне было всё равно. Но внутри кольнуло, знакомо и больно.

Она всегда так говорила: «я не хотела». Как будто всё в её жизни случалось само по себе, без её воли. Как будто она просто жертва обстоятельств, а не человек, который однажды молча собрал чемодан и уехал в Краснодар, оставив мне на память пустой дом и детский смех, доносящийся из динамика телефона.

Ужин был тихой пыткой и странным счастьем одновременно. Я накрыл на стол впервые не для себя одного. Поставил тарелки, которые обычно пылились в шкафу. Достал ту самую сгущёнку и варенье, купленные утром.

Запёк утку, сварил на гарнир картошки, пожарил ещё сырники – корявые, неказистые, но от всей души. Оля молча помогала: резала хлеб, ставила чайник. Мы двигались по кухне, осторожно минуя друг друга, как два заряженных шара. Каждое случайное прикосновение – к руке, к спине, когда протискивались у раковины – било током, от которого кровь приливала к вискам.

Мы сели. Трое. Как раньше. Илюха болтал без умолку, кормя песца под столом кусочками сырника. Оля сидела прямо, ела маленькими, аккуратными кусочками, смотрела в тарелку. А я я смотрел на них. И внутри происходило что-то невыносимое. Казалось бы, просто ужин. Просто семья за столом. Но для меня это было как вернуться в сон после долгого бодрствования. Каждая деталь – смех сына, то, как Оля откидывает волосы за ухо, пар от чашек, даже крошки на скатерти – всё это било по нервным окончаниям, напоминая: вот оно. Вот то, от чего ты отказался. Или то, что отказалось от тебя.

Я был счастлив. Дико, болезненно, предательски счастлив этими двадцатью минутами. И одновременно мне было непривычно до тошноты. Я не знал, куда деть руки, как правильно улыбаться, о чём говорить. Я боялся сказать что-то не то. Боялся, что Оля увидит, как я на неё смотрю, и поймёт, что я до сих пор люблю её, как до сих пор её хочу.

Не просто как женщину, хотя и это тоже, да, чёрт возьми! Но больше хочу её смех постоянно, хочу её усталость вечером, хочу её раздражение по утрам.

Дурацкая, назойливая мысль поселилась в моей пьяной от счастья голове. Может, можно что-то сделать, чтобы Оля тоже осталась на каникулы вместе с Ильёй?

Глава 5. Оля

Я не спала почти всю ночь.

Лежала в Сашиной спальне и слушала, как за стеной он ворочается на диване в гостиной. Сначала пыталась убедить себя, что мне просто неудобно, что я не привыкла, что ветер и метель шумят на улице – любые объяснения, лишь бы не признавать очевидное.

Мне не давало уснуть не место, мне не давало уснуть присутствие Саши.

Он был рядом. За стеной. В одной квартире. И это ощущалось так, будто я снова вошла в прошлое, которое забыла закрыть на замок. Не как человек, приехавший по делу. А как женщина, которая слишком хорошо помнит, как он дышит, когда злится. Как молчит, когда ему больно. Как не умеет просить.

Я зажмурилась, натянула одеяло до носа, будто оно могло защитить от мыслей.

Я завтра уеду. Я обязательно уеду. Я не останусь.

Фраза звучала внутри как молитва, но не успокаивала. Наоборот, будто кто-то изнутри шептал: А если не уедешь?

За окном выл ветер. Я услышала, как Саша встал. Скрип дивана. Тяжёлые шаги по коридору. Он остановился где-то у кухни, щёлкнул выключателем, свет полосой просочился под дверь, упёрся в ковёр.

Я лежала не двигаясь. Как будто если я замру, этот дом не заметит меня и отпустит утром обратно на юг.

Потом тишина снова сомкнулась. Свет погас. Саша вернулся на диван.

И я только тогда поняла, что всё это время задерживала дыхание.

Господи. Мы взрослые люди. Бывшие муж и жена. Почему я веду себя, как будто мне семнадцать и я сбежала к бывшему в ночь?

Я уснула под утро. Забылась тяжёлым, рваным сном, когда тело выключается, а голова всё равно продолжает работать.

Проснулась от детского голоса.

– Мам! Мам, смотри! Он меня лижет!

Я подскочила, сердце ударило в горло. На секунду не поняла, где я. Сашина спальня. Его подушка. Его запах – тёплый, мужской, спокойный. И наш сын в дверях, в пижаме, с восторженными глазами и песцом в руках.

– Не позволяй ему лизать твоё лицо, – сказала я сразу, слишком резко. – Папа может быть прав, и этот щенок заразный. Нужно показать его ветеринару, и как можно скорее.

Сын замер, обиженно надулся.

– Мам, он хороший. Он как собачка. Я назвал его Снежок.

Я выдохнула, попыталась смягчить голос.

– Я знаю, сынок. Просто осторожнее. Он дикий. Мне нравится кличка Снежок. Ему очень подходит. Хотя Принц ему бы тоже подошло.

Сын кивнул, но глаза у него были такие встревоженные, будто я пытаюсь забрать у него счастье. И от этого мне стало неприятно.

Я вышла в коридор, натягивая на ходу халат, прошла на кухню. Саша уже был там. В футболке, с взъерошенными волосами, с чашкой кофе в руке. Он выглядел так, будто не спал вообще.

Мы встретились взглядами, и всё внутри меня снова напряглось.

– Доброе утро, – сказала я.

– Угу, – ответил он.

Ни улыбки. Ни злости. Просто эта его мужская экономия на словах, которая раньше сводила меня с ума. Раньше я хотела, чтобы он говорил. Сейчас я боялась, что он начнёт.

На столе лежал его телефон. Экран светился сообщениями.

Я сразу увидела слово, которое не хотела видеть: закрыто.

– Трасса? – спросила я, хотя и так знала.

Саша сделал глоток кофе, будто тянул время.

– Тара–Омск закрыта. До улучшения погодных условий. МЧС. Ветер усилился.

Я почувствовала, как в животе становится холодно. Не страх – злость. Бессильная. Детская.

– Но мне нужно – начала я.

– Тебе нужно куда? – перебил он тихо.

И тон был не грубый. Он был опасно спокойный. Такой, от которого хочется оправдываться, даже если ты ничего плохого не сделала.

– Мне нужно вернуться, – сказала я. – У меня работа. У меня жизнь.

– У тебя жизнь, – повторил он медленно. – А здесь что?

– Саша, только не начинай, пожалуйста. Мы же договорились?

Он отвернулся к окну. Там за стеклом было белое месиво. Метель за ночь не стихла – она, наоборот, разошлась. Ветер швырял снег так, что фонарь во дворе исчезал и появлялся, как мираж.

– Я не начинаю, – сказал он. – Я просто спрашиваю.

Я захотела ответить что-то резкое, грубое, но сын сидел на полу рядом с песцом и строил ему домик из коробок. И я проглотила слова. Ради сына. Потому что я действительно не хотела устраивать войну под Новый год.

Я села за стол, начала звонить. Автовокзал не работал. Такси – мы не выезжаем на трассу. Сайт перевозчика – рейсы отменены.

– Мам, – сын подбежал ко мне. – Папа сказал, что мы ёлку поставим!

Я заставила себя улыбнуться.

– Да? – спросила я и посмотрела на Сашу.

Он стоял у плиты и делал вид, что занят приготовлением завтрака. Я увидела, как у него дёрнулась челюсть. Он услышал это папа сказал – и в нём что-то ожило. На секунду.

И мне стало страшно. Потому что когда Саша оживает – он начинает надеяться. А надеяться ему нельзя. Он потом ломается.

– Поставим, – сказала я сыну. – Конечно.

Илья счастливый продолжил возиться со Снежком. Я осталась сидеть с телефоном в руке, как идиотка, которая приехала на пару часов и внезапно оказалась запертой в прошлой жизни.

– Ты можешь не дёргаться, – сказал Саша не глядя. – Никуда ты сегодня не уедешь.

Я резко подняла на него взгляд.

– Ты говоришь это так, будто рад.

– Я говорю это так, потому что это факт, – сказал он. – Погоде плевать на то, что ты там планировала.

– Мне нужно было просто оставить сына и уехать ещё вчера, – сказала я тихо.

– Тебя там мужик ждёт? Ты поэтому так рвёшься назад в Краснодар?

Я хотела возразить. Но в этот момент песец чихнул – смешно, по-детски.

Я посмотрела на зверька и вдруг почувствовала себя глупой. Я ведь действительно думала, что это собачка. Думала, что всё под контролем.

– Я просто не хотела задерживаться, – сказала я уже тише.

Саша молчал. Потом поставил передо мной кружку кофе.

– Пей, Оля, – сказал он. – Ты такая бледная.

Это было почти заботой. И от этого забота резанула сильнее, чем его холодность.

Я взяла кружку. Наши пальцы не соприкоснулись, но я всё равно почувствовала тепло от его руки – не физическое, а какое-то внутреннее. Как воспоминание.

– Спасибо, – сказала я автоматически.

Саша усмехнулся.

– Ты стала говорить спасибо слишком часто, как будто мы чужие.

Я подняла взгляд.

– А мы кто? – спросила я.

– Ты сама решила, что мы чужие.

В груди что-то кольнуло так, что я на секунду перестала дышать.

Я опустила глаза в кружку. Снаружи что-то глухо хлопнуло. Калитка или кусок профнастила. Я вздрогнула.

Саша подошёл к окну, отдёрнул штору. Белая стена. Ничего.

– Метель будет ещё минимум сутки, – сказал он. И потом, не оборачиваясь, добавил: – Смирись.

Это слово прозвучало как приговор.

Я посмотрела на сына, на песца, на Сашу у окна – и поняла, что застряла не в городе.