Глава 4

В субботу после Рождества у Примми был выходной. Она могла уехать из Чилвертон-Хаус утром, после того как сделает уборку, и вернуться только в воскресенье к вечеру.

Она ждала этих выходных со смешанными чувствами, поскольку нужно было ехать домой. Обычно она не ездила в Лондон, а, как правило, ходила в Брумли за покупками, с Джоан или одна – одиночество не пугало ее. Но на уикэнд нужно было съездить домой.

Примми не питала иллюзий по поводу своей семьи. Она, конечно, не стыдилась родственников, но и гордиться было нечем. Когда два года назад ее младший брат Сэм погиб, попав под поезд, мать даже не сообщила ей, и она узнала об этом лишь три месяца спустя, когда приехала погостить домой. Ей ничего не сообщили не оттого, что миссис Дилкес было не под силу написать грамотное письмо, а скорее по той причине, что она не сочла новость достаточно важной. Примми почти не видела Сэма с тех пор, как поступила на службу. Когда она уезжала, Сэм был всего лишь сопливым шестилетним ребенком, так что особой любви друг к другу возникнуть у них не могло. Примми, узнав, что он погиб, отнеслась к этому философски. Она не испытала чувства горечи или потери, брат ничего не значил для нее. Многие снова и снова повторяли ей, что это «большое горе» и «тяжелая утрата», но сама она не горевала, и тяжело ей не было. Случилось то, что случилось, и дело с концом.

Что касалось матери, Примми не любила ее и не считала себя чем-то ей обязанной. Если она и была ей что-то должна, то честно возвращала долг, как в детстве, так и потом, когда поступила на службу. Из семи шиллингов, что ей платил мистер Теннант в неделю (хорошее жалованье для горничной), три она отправляла матери и навещала ее как могла часто. Единственное чувство, которое Примми питала к матери, – это некоторое уважение за то, что она смогла выжить в суровой городской действительности без всякой финансовой поддержки, а после ухода мистера Дилкеса – и без единого взрослого человека рядом.

Но Примми никогда не смогла бы простить до конца матери того, что она продала ее в работницы. Она до сих пор вспоминала с дрожью от пережитого унижения, как ее мать рассказывала о ней, когда они впервые пришли на Рейнлаф-Роуд договориться насчет работы.

«Она хорошая, аккуратная девочка… Она станет делать все, что скажете… всегда помогает мне управиться с четырьмя детьми… Вы будете довольны, мэм». Она говорила так, словно Примми была товаром, способным приносить ей по нескольку шиллингов в неделю.

Накануне они всю ночь ругались из-за этого решения. Примми наотрез отказывалась идти, и мать, схватив за плечи, трясла ее, словно тряпичную куклу, а остальные дети сидели вокруг и с интересом наблюдали за происходящим. Примми в ответ ударила ее, и миссис Дилкес отлетела назад, ударилась о складную раму для сушки, постиранное белье упало на пол. Дети, заинтригованные и перепуганные одновременно, бросились к ней из углов маленькой кухни, словно цыплята к наседке. Пропавшая стирка вызвала у миссис Дилкес настоящий гнев. Она не рабыня, чтобы стирать людям грязное белье лишь затем, чтобы ее дочь, эта упрямая корова, разбрасывала все по полу. Она не могла этого так оставить. Миссис Дилкес была одного роста с Примми, но жилистой и сильной, на протяжении многих лет она одерживала верх в схватках с мужем, которые происходили каждый субботний вечер. Справиться с четырнадцатилетней девчонкой ей было просто. Она бросилась на Примми, крепко и умело схватила ее за волосы и принялась таскать ее за них, пока из глаз дочери не брызнул слезы. Она кричала, что Примми пойдет на Рейнлаф-Роуд, что она будет работать и приносить в дом хорошие деньги, а если нет, то она, Лили Дилкес, лично позаботится о том, чтобы Примми всю жизнь провела в нищете. Дальнейшие протесты привели к тому, что она отхлестала дочь по щекам со всей силы, что только в ней была. Примми не соглашалась, хотя и перестала спорить, поскольку устала от всего, что происходило. Миссис Дилкес восприняла это как капитуляцию, и вопрос был снят.

После этого визит на Рейнлаф-Роуд прошел даже несколько забавно. Примми упорно молчала. Не проронила ни слова. Миссис Дилкес очень хотелось (и Примми об этом знала) возобновить дружеские отношения с дочерью, чтобы вместе убедить миссис Теннант взять девочку на работу. Было крайне неловко долго ехать в полном молчании и смотреть на уже взрослую девочку, не зная, что ей сказать. Кроме того, левая щека Примми посинела от нанесенного ей накануне удара, и миссис Дилкес хотела убедиться в том, что истинная причина происхождения синяка не раскроется. Но Примми молчала. Она была совершенно глуха к лести матери и не обращала внимания на ее попытки сбить дочь с толку, неожиданно задавая вопросы, не относящиеся к предстоящей встрече. Примми проснулась рано, привела себя в порядок и приготовила чай и кашу, остальное миссис Дилкес была в состоянии сделать самостоятельно.

Пока мать пресмыкалась перед миссис Теннант, Примми стояла как статуя и смотрела в окно. За окном она видела двух девочек, темненькую и светленькую, игравших в саду. Они бегали, прыгали, вертелись, но их совершенно не было слышно. Только голос их матери. Наконец миссис Теннант повернулась к ней и нежно сказала:

– Мисс Дилкес, можно я буду называть вас Примроуз?

Это было приятно Примми, и этот момент она будет помнить всегда. Ее побили, приволокли сюда силой, а здесь с ней разговаривали вежливо. Мать была ошеломлена. Работу Примми получила.

Потом миссис Теннант подошла к ней и спросила:

– Что у тебя с лицом, милая?

Но прежде чем Примми успела соврать что-нибудь подходящее, ее мать сказала:

– Это мой муж. Боюсь, он слишком распускает руки. Он выпивает… – Она мрачно кивнула ей, как бы рассчитывая на понимание.

Миссис Теннант смутилась и сочувственно произнесла:

– Ах да, конечно… Простите… Бедный ребенок.

Эта ложь потрясла Примми, даже не потому, что это действительно могло случиться, а просто ей показалось, что это уже слишком: пополнять и без того длинный список преступлений мистера Дилкеса. Когда они вышли из дома, Примми больше не произнесла ни слова.

Вскоре мистер Дилкес бросил их, и тонкая нить, связывающая Примми с матерью, разорвалась. Они больше не ссорились, они просто почти не разговаривали.

Итак, в субботу, покончив с делами по дому, Примми поднялась к себе в комнату и стала готовиться к отъезду. Она сняла фартук, платье, наколку с волос. К понедельнику все это нужно постирать. Накануне вечером она сложила вещи и повесила на стул одежду, которую собиралась надеть. Примми выбрала синий костюм с приталенным жакетом и голубую блузку с кружевной вставкой на груди и такими же манжетами. Она поняла, что замерзнет, и неохотно надела свое старое черное пальто, пыльное и потертое. К тому же она обернула тело под костюмом большим куском фланели. Старые плотные чулки она снимать не стала, поскольку другие, хорошие, уже упаковала. Так же она уложила отрез кружева: просто так, на всякий случай. Она никуда не собиралась, но мало ли что может случиться. Наконец она обулась в свои лучшие черные туфли и надела шляпку. Шляпка была радостью и гордостью Примми. У нее их было всего две, и эта – одна из немногих ее модных вещей. Примми скопила денег и купила ее в прошлый выходной в магазине Сугдена. Это был последний крик моды: в форме перевернутого розового бутона, украшенная узким длинным пером – темно-синим с бирюзовым отливом. В этой шляпке Примми чувствовала себя одетой великолепно, тем более что она добавляла добрых четыре дюйма к ее росту. Закрепив этот венец моды у себя на голове шляпной булавкой, она натянула перчатки, взяла вещи, в который раз оглядела безупречную комнату и вышла.

Спустившись с лестницы, она заглянула в кухню:

– До свидания, миссис Дакхэм.

– Примми! Ты меня до смерти напугала.

Миссис Дакхэм разливала чай из огромного фарфорового чайника в многочисленные чашки. Из комнаты для слуг доносились голоса. Кухарка поставила чайник и уставилась на шляпку Примми.

– Значит, носишь, – с сомнением проговорила она.

– Нравится?

– По-моему, замечательно.

Было совершенно ясно, что шляпка ей не нравится. Примми так и думала. Шляпка была слишком хороша для простой горничной. А это значило, что Примми совершает в ее глазах одно из страшнейших преступлений в кодексе миссис Дакхэм – важничает и подражает хозяевам.

Примми была не расположена продолжать обмен любезностями.

– Тогда я пойду. Я починила ту одежду и сложила ее в шкаф на первом этаже.

– Спасибо, значит, до завтра.

– Счастливо!

– К чаю вернешься? – крикнула миссис Дакхэм в спину удаляющейся Примми.

– Можете не беспокоиться. Я не опоздаю.

Эта шляпа! Миссис Дакхэм сжала зубы.

Примми прошла через двор и направилась к боковым воротам мимо конюшни. Она помахала Мередиту, седлавшему лошадь. Он улыбнулся и начал что-то ей рассказывать, желая посплетничать, но она прошла дальше, сделав вид, что не слышит. Примми боялась лошадей. Она не многого боялась, и у нее была простая тактика избегать всего, чего боишься. Примми торопливо пошла своей дорогой. У поворота на Эвхурст-Роуд ее ждал почтовый фургон.

Утро было морозным. Она вдруг подумала, что за последние полгода выходила из дома всего четыре раза. За день проходила целые мили по лестницам, коридорам и комнатам. На окружающий мир она смотрела из окон. Теперь у нее даже кружилась голова от свежего воздуха и впечатлений. Она чувствовала себя монахиней, вырвавшейся на свободу после долгих лет жизни в келье.

Мороз начал щипать ее. Ноги озябли, а нос и щеки онемели. Конечно, ей случалось мерзнуть и во время всего рабочего дня, руки бывали лиловыми, а под платьем бегали мурашки, но таковы условия работы в большом доме: повсюду нужно поддерживать огонь, но посидеть возле него нельзя. Самой большой роскошью было погреться в комнате для слуг, хотя самые лучшие места у огня всегда занимали Коллингвуд и миссис Дакхэм. Еще можно было встать у плиты и задрать юбку, чтобы теплый воздух проникал под нее, но, когда на кухне находилась миссис Дакхэм, она вполне резонно возражала против подобной практики. И несмотря на все это, Примми не была готова к такому холоду, как на улице. Она шла все быстрее, спотыкаясь на промерзшей бугристой земле. Она надеялась, что Тим Уоррен не опоздает.

Он подъехал вовремя. Как только она вышла на дорогу, показался его зеленый фургон с красными и белыми надписями по бокам, он спускался с холма со стороны деревни. Он остановился рядом с ней, Примми обежала фургон и с облегчением взобралась на пассажирское место. Они поехали, Тим взглянул на нее.

– Значит, едешь в Лондон? – спросил он, хотя это и так было ясно.

– Совершенно верно.

– Отлично выглядишь.

Примми резко взглянула на него, не понимая, комплимент это или нет, но решила, что все же комплимент.

– Спасибо, – как принято, ответила она.

Тим Уоррен считал, что пользуется успехом у дам. Разъезжая между Брумли и окрестными деревнями и развозя товары по магазинам и зажиточным домам, он считал, что у него богатый опыт. Как моряк хвастается, что у него в каждом порту по невесте, так и Тим полагал, что разбил сердца по крайней мере дюжины дам. Но от его самодовольной ухмылки и подмигивания Примми было противно. Она сложила руки на коленях и созерцала сельские пейзажи, не поворачиваясь к нему. Кроме всего прочего, Тим был чрезвычайно толстокож и нетактичен. Тим лишь мельком бросал взгляды на дорогу и через несколько минут спросил:

– Тебя кто-нибудь ждет в Лондоне?

– Нет, – безразлично ответила Примми.

– Не могу поверить, – сказал Тим и широким движением руки со скрежетом переключил передачу. – Могу поспорить, вокруг тебя вертится немало парней. Разве тебя не ждет целая толпа поклонников? Давай признавайся.

– Ничего подобного.

– Сегодня вечером пойдешь прогуляться, – невозмутимо продолжал Тим, не думая переменить сложившееся у Примми представление о нем. – «Сладка субботняя ночь, – страстно пропел он, – когда закончил будничный свой труд». – Он снова взглянул на Примми.

Она повернула голову, собираясь сокрушить его какой-нибудь колкостью. Его черные курчавые волосы выбились из-под кепки, на шее повязан пестрый платок. Рот растягивала широкая улыбка, настолько веселая, что Примми не удержалась и тоже рассмеялась в ответ.

– Так-то! – воскликнул он, радуясь, что одержал еще одну победу благодаря своему обаянию, устоять перед которым невозможно. – Так-то, крошка. «Этим вечером ты вольешся в толпу, не забудь взять собой и подружек».

Примми отругала себя за то, что так неосторожно открыла шлюзы, откуда хлынуло его бурное веселье. Теперь ее будут обхаживать всю дорогу до Брумли.

Возле станции Тим остановил фургон и спросил:

– Хочешь, заберу тебя отсюда завтра вечером?

– Только если тебе по дороге.

– С вами, принцесса, мне всегда по дороге.

– Не утруждайся, пожалуйста. Я запросто могу добраться автобусом, а потом пройтись, как всегда.

– Ты собираешься идти одна в темноте? – Его глаза стали размером с блюдца. Таким образом он выразил свое недоумение. – В такой шляпке? Я приеду. До завтра.

– Спасибо. Я буду здесь около пяти.

Примми снова улыбнулась ему. Теперь это было безопасно, поскольку они расставались. Он подмигнул ей на прощание и захлопнул дверь.

В лондонском поезде, как и всегда по выходным, было людно. Примми купила билет в два конца за шиллинг и шесть пенсов. Ей пришлось несколько минут идти по вагонам, прежде чем она нашла место в уголке купе, где уже сидела женщина с маленькой дочкой. Примми подумала, что за последнее время она стала какой-то робкой. Просто отвыкла от большого скопления людей и робела при посторонних. Ее жизнь текла размеренно, долгое время она как бы находилась в заточении. В детстве она была гораздо храбрее. Когда ей было тринадцать, Тонни, соседский мальчик, уговорил ее взглянуть на его половые органы. Случилось это в школьном саду. Под ее взглядом его гениталии удивительным образом увеличивались. Примми осторожно прикоснулась к ним, это привело Тонни в крайнее возбуждение. Он сразу же решил, что эксперимент следует непременно продолжить, но это уже не имело никакого успеха. Несмотря на желание обеих сторон, плоть все же не подчинялась разуму. В результате все вышло как-то неловко. Примми до сих пор помнила, как твердые холодные кирпичи царапали ей спину, при этом она не испытывала ни малейшего подобия страсти. Потом им было неудобно друг перед другом, хотя они и остались друзьями. После Тонни принес ей немного устриц на блюдце и украденную у отца мелочь, которую тот хранил в банке из-под пива.

На этом сексуальный опыт Примми закончился. Она была девушкой строгой морали, и к тому же по натуре одиночкой. С детства она видела, как ее мать плывет по течению, и со временем в Примми крепло желание улучшить свою жизнь, и теперь это было единственным ее желанием. И хотя некогда парень по имени Дик был весьма близок к тому, чтобы очаровать ее, в конце концов это не привело ни к чему, и сейчас она изредка вспоминала его с чувством легкой печали.

Поезд подошел к станции Нью-Кросс, Примми взяла вещи и торопливо пошла в Детфорд. Ее утреннее ощущение, что она – вернувшаяся в мир затворница, вновь захватило ее, но теперь во сто крат сильнее. Ее потрясли шум и суета улиц. Толпа людей на тротуарах, казалось, кричала во все горло. Улицы были полны транспортом, в основном гужевым. Поскольку была суббота, все вокруг пронизывало ожидание предстоящего праздника. На улицы выставили лотки, Панч и Джуди уже зазывали народ к своему балагану. Среди всеобщего гама слышались гнусавые крики ломовых извозчиков. Здесь их было немало, летом они оставляли своих стреноженных лошадей прямо на лугах у реки. В детстве Примми с друзьями часто ходила туда и носила лошадям угощение. Иногда им удавалось покататься, и они сидели все на одной лошади и подпрыгивали на ее широкой гладкой спине при каждом ее шаге.

На пути Примми была пивная. У окна стояли на холоде человек двадцать пять с кружками в руках. Проходя мимо них с гордо поднятой головой, она заметила там ребенка с большим эмалированным кувшином. Она вспомнила, как в детстве тоже приходила сюда, чтобы купить пива своим измученным родителям, по два пенса за пинту. Но так происходило лишь в те далекие дни, когда у отца была работа.

Потом он стал напиваться один. Он уже не становился от этого добрым, а, наоборот, вернувшись пьяным, устраивал дома скандалы. В такие дни он был «вне себя» в буквальном смысле. Обычно любезный, добродушный человек от разочарования в жизни напивался до чертиков, но это же разочарование лишь усиливалось от чувства вины за то, что он потратил несколько шиллингов. И он пытался притупить это чувство, обвиняя во всем первого попавшегося. На следующее утро он был угрюм и молчалив, потом долго извинялся и, наконец, становился безумно веселым. Именно в таком состоянии он снова отправлялся в кабак, надеясь в глубине души встретить человека, который знает, где можно подработать.