– Ну, и что ты выбираешь? – спросила Нассрин раздраженно.

– Домой, проспаться, – пробурчал Деннис.

* * *

– Когда приедем, – сказала Нассрин, – я перережу твои браслеты и ты будешь тихим, как ягненок. Договорились?

– Ну да… – Деннис обреченно пожал плечами. – А ты не можешь снять их тут, в машине? Как-то не очень круто приезжать в таком виде.

– Надо было раньше думать, до того, как накачался наркотой.

– Да черт возьми, никакой наркоты не было, – буркнул Деннис.

– Ага, конечно, и зрачки у тебя вполне нормальные. Все прекрасно. Супер!

– А тебе какое дело?

– Ты хочешь сказать, какое дело полицейским, что кто-то принимает наркотики, бродит по улицам в таком состоянии и ведет себя как идиот?

Деннис опустил взгляд.

– Может, все-таки снимешь, а?

Нассрин заглушила двигатель и устало посмотрела на Денниса. Она так ждала прогулки по воде, которая ее всегда успокаивала. А теперь она вынуждена сидеть тут с этим идиотом. Лицо парня обгорело на солнце и лоснилось от пота.

– Мне нечем их тут перерезать, – солгала она, решив, что так легко он не отделается.

Деннис уныло вздохнул и кивнул головой в сторону.

– В мастерской есть кое-какие инструменты, там и перережем.

Нассрин вышла из машины и помогла выйти Деннису.

– Пошли!

Она кивнула в сторону ворот, ведущих в небольшую темную мастерскую с двумя подъемниками. Только на одном из них стояла машина, но на улице было припарковано еще несколько. Некоторые из них были сильно помяты.

– Что с тобой, Деннис? – прокричал пузатый мужчина средних лет в синем полукомбинезоне. Он выпрямился и вытер руки о клочок ветоши. – Ты что, теперь любитель БДСМ?

За его спиной хихикал молодой тощий парень. Весь пол был покрыт застарелыми масляными пятнами, и воздух в помещении был пропитан выхлопными газами и запахом моторного масла. На столе стояли пустые пивные банки и смятый пакет из булочной.

– Деннис здесь работает? – спросила Нассрин, разглядывая эту парочку, которая встала рядом со столом.

– Да, – ответил пузатый мужчина. – Но сегодня суббота, так что у него выходной.

Его подслеповатым кротовьим глазам явно было неприятно проникающее в мастерскую солнце. На лице были пятна масла, и он совершенно бесцеремонно оглядел ее, а потом сделал несколько шагов вперед, рассматривая ее «Фиат 50°C», припаркованный на площадке перед мастерской.

– Может, тебе покрупнее надо диски на этой малышке?

Нассрин покачала головой.

– Нет, спасибо. Но если ты можешь перерезать браслеты вот этому, – кивнула она на Денниса, – будет хорошо.

– Могу предложить тебе комплект классной резины за полцены, – подмигнул ей пузатый. – Если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Черт возьми! – прокричал Деннис. – Какого черта я в этих браслетах, как ты думаешь? Она из легавых, кретин!

Мужчина захлюпал носом и вытер ладони о синий комбинезон.

– Да у меня тут просто лежит какая-то резина без дела, вот и все.

Тощий парень за его спиной нервно захихикал.

– У меня сегодня выходной, – сказала Нассрин. – Разрежь браслеты и уложи его спать. И я тут же уеду.

Пузатый нашел большие кусачки на проржавевшем столе для инструментов. Вся стена над столом была увешана фотографиями полуголых женщин из автомобильных календарей.

– Ну что ж, посмотрим, что с этим можно сделать, – пробормотал он устало.

Мужчина повернул Денниса и одним движением перерезал браслеты. Нассрин услышала, как он добавил шепотом:

– Надо быть поразборчивее с женщинами.

Но ей было плевать, что он там бормочет, она строго посмотрела на Денниса.

– Веди себя прилично в следующий раз, когда куда-нибудь выберешься, иначе одним испугом не отделаешься.

– Да чего мне бояться? – пробурчал Деннис, не поднимая на нее глаз.

– Ты что-то сказал?

Она сделала шаг в его сторону.

– Все-таки поедем в вытрезвитель?

– Нет, – резко ответил он.

Когда Нассрин уже повернулась и пошла к машине, она чуть было не столкнулась с маленькой пожилой женщиной, в руках у которой были большая сумка и пластиковое ведро.

– Деннис, ты сегодня видел Каспера? – спросила женщина, нисколько не обращая внимания на окружающих.

– Нет, после того как вчера лег спать, не видел.

– Его нет в квартире, – продолжала она, глядя на лестницу, которая по внешней стороне здания вела наверх. – А вообще-то мы с ним договаривались, что сегодня увидимся.

Нассрин посмотрела на обветшалую деревянную лестницу, ведущую к узкой площадке над зданием мастерской. Пятнадцать-двадцать лет назад тут наверняка бело-синие стены блестели свежей краской, но теперь повсюду пестрели темные пятна плесени, а краска облупилась и выцвела.

Деннис как-то беспокойно посмотрел на пожилую женщину.

– Может, он спит и просто не слышал, как вы стучали?

– Такого еще не было, чтобы он дверь не открыл, – покачала головой женщина. – Обычно он никогда не забывал о наших встречах.

Она посмотрела на пластиковое ведро.

– Я принесла ему яблочный пирог.

– Оставьте его тут, – пузатый мужчина засмеялся так, что у него затрясся живот под синей тканью комбинезона.

– Я правда понятия не имею, куда он мог подеваться, – устало ответил Деннис и посмотрел на Нассрин. – Ну ладно, я пошел к себе.

– А вы тут поблизости живете? – спросила Нассрин женщину.

Волосы ее были совершенно седые. Лицо доброе, с сеточкой морщин. Глаза маленькие, голубые.

– Нет, я из Видовре, – ответила она. – Меня зовут Карен. Каспер – мой внук.

– Видовре? – переспросила Нассрин и сделала знак Деннису. – Может, мы поможем Карен проверить, не заснул ли Каспер у себя в квартире? А то до Видовре путь неблизкий.

Деннис недовольно кивнул.

– Вообще-то мы всегда давали друг другу ключи от наших комнат.

Жилые помещения были над мастерской. Деннис открыл дверь, и они вошли в маленький коридор, который вел к полутемной комнате. Занавески были опущены, повсюду валялась одежда и упаковки от еды.

Вдоль одной стены стоял разложенный диван, в спертом воздухе висел запах табака, немытого тела и испорченных продуктов.

Карен явно встревожилась. Она застыла на месте, глядя на весь этот беспорядок.

Нассрин вернулась в коридор и распахнула дверь в ванную комнату. Там было пусто и холодно, воздух был затхлым.

– Я пошел к себе, – сказал Деннис.

– Подожди-ка, – сказала Нассрин, схватив его за руку. – А где он может быть?

Она наклонилась над кроватью и проверила, нет ли кого-нибудь под одеялом.

– Карен, а вы долго его ждете?

– Не знаю, из дома я уехала в половине восьмого, а сюда приехала около одиннадцати.

– А сейчас уже тринадцать часов, – констатировала Нассрин.

Она посмотрела на Денниса.

– У него есть подруга? Может, он у нее?

– Нет, сейчас у него никого нет.

– На него это совсем не похоже, – повторила Карен неуверенно. – Это ведь он сам позвал меня к себе сегодня, чтобы мы повидались. И должен был потом, когда мы поговорим, отвезти меня на вокзал в Оденсе. Он всегда сам разбирается с поездами.

– Вы должны были говорить о чем-то конкретном? – спросила Нассрин.

Карен с удивлением посмотрела на нее.

– Извините меня, пожалуйста, – сказала Нассрин с улыбкой. – Я работаю в полиции, поэтому и задаю много вопросов.

– Да нет, думаю, он просто чувствовал, что мне не надо сегодня оставаться одной. Понимаете, у меня сегодня день рождения.

Карен снова огляделась по сторонам.

– Обычно у него полный порядок. Не случилось ли чего?

Нассрин отодвинула занавеску на окне.

– Я скоро поеду в Оденсе, могу подвезти вас до вокзала.

– Это очень любезно с вашей стороны, но я откажусь. Хочу дать ему еще немного времени, надеюсь, он скоро появится, заодно, пока жду, приберу тут немного.

Нассрин улыбнулась ей и посмотрела на Денниса.

– Иди проспись.

Она достала свой мобильный, чтобы посмотреть расписание поездов и стыковки по пути в Видовре, но отвлеклась на сообщения от Лиама. Они, наверное, рано выехали в Томмеруп, чтобы начать поиски Шарлотты Лаурсен, но он написал ей только час назад. Она стиснула зубы, почувствовав разочарование. Ей бы ничего не стоило отказаться от своего кайтинга, лишь бы поучаствовать в расследовании, да к тому же тогда бы ее не занесло в мастерскую в Ассенсе.

– Я сейчас дам вам свой номер телефона, – сказала она Карен. – Позвоните мне или пришлите сообщение, когда он появится. Мне надо знать, что все в порядке. И если понадобится, помогу вам разобраться с поездами.

* * *

Беата улыбалась краешком губ, глядя на Силье, которая сидела на коврике на земле прямо под большим деревянным балконом в пасторском саду. Теплые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев в глубине участка, отбрасывая пятна света на траву. Почти все деревья в саду намного старше желтого кирпичного дома, возведенного посреди территории, относящейся к церкви. Деревья были посажены, еще когда строился старый пасторский дом. Но в 1950 году его перевезли в музей под открытым небом «Фюнская деревня». Выбор был небольшой – либо капитально отреставрировать старый дом, чтобы жить в нем и дальше, либо сохранить как музейный экспонат, рассказывающий о жизни священника в XIX веке.

– Мама, – крикнула Силье, щурясь от солнца. – Что мне нарисовать?

– Может быть, кролика? – предложила Беата.

Девочка кивнула и спросила:

– А сестренка умеет рисовать?

Беата положила руку на живот.

– Иногда мне кажется, что она там уже рисует, но, думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем вы сможете рисовать вместе. Ты ведь будешь ей помогать?

– Конечно.

Силье серьезно посмотрела на мамин живот.

– Я хочу нарисовать картинку для сестренки.

– Очень хорошо, дорогая.

– Как ты думаешь, она любит кроликов?

– Мне кажется, она их обожает.

Беата барабанила пальцами по стопке старых церковных журналов, лежащих на столе. Новый дом для священника был построен семьдесят лет назад, и об этом она должна написать статью в следующий номер журнала. Ни пастор, которого она сменила, ни его дед не жили в старом доме. Она подумывала, что надо бы поговорить с ними, но не могла собраться с силами. Они не проявляли особенного расположения к ней, с тех пор как она стала пастором после Йоханнеса, словно это она его выгнала, а не прихожане приняли решение, что надо привлекать новых, современных людей.

Она отложила в сторону журналы, когда в дверях, ведущих в сад, появился Питер вместе с Клаусом.

Несчастный муж Шарлотты Лаурсен выглядел как придавленная кошкой мышь. Остатки самообладания, за которые он цеплялся накануне, бесследно испарились за ночь. Она встала им навстречу.

– Привет, Клаус. Есть какие-нибудь новости?

– Шарлотта не вернулась, – сказал Клаус сухо. – И похоже, полиция наконец-то сообразила, что все серьезно.

– А дети? – осторожно спросила Беата. – Как они?

– Они у моих родителей, – не сразу ответил Клаус.

Питер, казалось, был смущен оттого, что стал свидетелем депрессии другого мужчины. Он немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, и пошел назад в дом.

– Пойду-ка я дальше заниматься делами.

Беата кивнула и показала Клаусу на садовый стул.

– Сядь, пожалуйста.

Она взглянула на Силье, которая увлеченно рисовала, не замечая их.

Клаус тяжело опустился на стул.

– Не понимаю, как быть.

– Не давай себе распускаться, – быстро ответила Беата. – И ради себя самого, и ради детей.

Она замолчала, ей тяжело было смотреть на сломленного горем человека. Подбородок у него подрагивал, руки тряслись.

– Я слышала, что полиция сегодня взялась за дело, прочесали все у спортивного комплекса.

– Да, с собаками и всякой техникой, но боюсь, что слишком поздно, ведь прошли уже целые сутки. Насколько я знаю, они еще собираются поговорить с учителями и учениками из школы Шарлотты. – Он закрыл лицо руками. – Страшно даже представить, если с ней что-то случилось…

Беата почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

– Если тебе понадобится помощь, обращайся, Клаус. Ты можешь положиться на нас с Питером, да и детей мы можем взять к себе на несколько дней, нам это нетрудно.

– Спасибо.

Беата вздрогнула, когда именно при этих словах снова появился Питер, и Клаус поднялся со своего стула.

– Что там еще? – воскликнула она недовольно, но тут же пожалела о своем раздражении. Ведь надо беречь друг друга. Всегда.

– Там пришли из дома престарелых, – сказал Питер. – У входной двери стоит какая-то женщина. – Он бросил взгляд на Клауса. – Что ей сказать?

– Ты не пригласил ее в дом?

– Она отказалась войти.

Беата встала и прошла мимо него. От Питера пахло каким-то моющим средством. Наверное, вытер лицо той же тряпкой, которой мыл машину.

– Поговори пока с Клаусом, – шепнула она ему.

На улице стояла молодая темноволосая женщина. Беата узнала ее, она работала помощницей по уходу в доме престарелых «Сюдмарксгорен».

– Добрый день.

Женщина застенчиво улыбнулась и бросила взгляд через плечо.

– Ваш муж предложил мне зайти в дом, но мне было как-то неловко.

– Да что вы, не стесняйтесь.

Беата заметила, что она оглядывается на их машину.

Питер оставил ее с открытым багажником, из которого торчали трубка и насадка пылесоса. Она собралась было сказать, что они с Питером не женаты, но передумала.

– У вас кто-то умер?

– Нет-нет, – ответила молодая женщина. – Дело не в этом.

– Может быть, все-таки зайдете?

– Нет, я ненадолго, мне просто надо было выговориться, и я решила поехать к вам, чтобы не обсуждать все по телефону.

Беата кивнула.

– Дело в Ольге, – продолжала молодая женщина. – Она отказывается от еды, и я не знаю, помните ли вы, что она когда-то так же отказывалась от таблеток?

– Конечно, помню, – задумчиво ответила Беата и положила руку на живот. Ребенок толкнулся. – Что вы думаете делать?

– Мы несколько дней пытаемся что-то сделать, но она совсем перестала есть и не слушает никого из нас.

– Она и меня не слушала тогда, когда стала отказываться от таблеток, – заметила Беата.

– Да, не слушала, – тихо сказала женщина. – Но, может быть, Йоханнес или Эрнст могут поговорить с ней?

Беата горестно воздохнула.

– Да, тогда Йоханнес уговорил ее пить таблетки, так ведь? Почему вы не обратились прямо к нему?

И снова она почувствовала свою несостоятельность по сравнению с прежним пастором. И с тем, кто был пастором до него. Дедушка и внук, они были пасторами в Томмерупе с незапамятных времен. И хотя она уже четыре года была пастором в городе, люди все равно обращались к прежним священникам.

– Йоханнеса не было дома, а Эрнст лег спать после обеда.

Беата почувствовала полную безысходность.

– Я обязательно свяжусь с ними. Конечно, Ольга должна есть. Йоханнес приедет и поговорит с ней, я обещаю.

Беата попыталась изобразить улыбку. Ей надо будет позвонить Йоханнесу, а если он не ответит, то его матери – Моне. Но сначала ей надо заняться Клаусом. Она предложит ему сходить в церковь, где сейчас как раз репетирует органист. На нее саму звуки органа всегда действовали успокаивающе.

* * *

– Йоханнес!

Мона посмотрела на двух мужчин, которые сидели каждый со своей чашкой за столом, покрытым клетчатой клеенкой. Солнце пробивалось сквозь цветные полоски занавесок, рисуя квадратные пятна на стенах комнаты с низкими потолками.

– Это тебе звонят. Из церкви.

– Из церкви? – переспросил Йоханнес и посмотрел на деда.

Он, похоже, почувствовал облегчение.

– Она сама ни на что не способна, – сказал Эрнст как-то возбужденно и пожал плечами.

– Это точно, – согласился Йоханнес, подняв трубку старого стационарного телефона на кухне.

Он откашлялся.

– Йоханнес слушает… Да… Да-да… Да, конечно… Я поговорю с ней, не беспокойтесь. Не стоит меня благодарить.

– И что? – воскликнул Эрнст, когда Мона положила трубку на место.

Его седые волосы торчали в разные стороны. Узкое, с натянувшейся кожей лицо было изрезано морщинами. Он сурово посмотрел на Йоханнеса.

– Почему ты всегда идешь на поводу у этой женщины?

– Речь идет об Ольге, – объяснил Йоханнес. – Она отказывается от еды, и они считают, что мне надо бы поговорить с ней.

– Не понимаю, зачем приходскому совету нужен такой пастор, – недовольно заметил Эрнст. – Даже какая-то старушка не может рассчитывать на ее помощь. Конечно, надо было оставить Йоханнеса.

Он гневно махнул рукой в сторону дочери, как будто она одна несла ответственность за решение приходского совета.

– Я и голосовала за Йоханнеса, – тихо сказала Мона, стараясь не глядеть на отца, но при этом не спуская взгляда со своего взрослого сына. – Ты прекрасно это знаешь.

– Уже даже не знаю, что и думать, – пробурчал Эрнст. – Вы оба вечно толчетесь на пасторском дворе. Можно подумать, вы позабыли, что у меня отобрали мою церковь.

– Папа, да хватит уже, – взмолилась Мона.

Она не сводила глаз с сына, но Йоханнес не пришел ей на помощь. Тогда она повернулась и пошла к кухонному столу, остановилась на минуту, стоя спиной к ним, а потом выпрямилась и обернулась к отцу.

– Я была церковным старостой в этом городе более сорока лет, ты же не хочешь, чтобы я оставила эту работу из-за того, что у нас появился новый пастор?

Эрнст недовольно посмотрел на нее и стал громко барабанить пальцами по столешнице.

– Эта церковь была нашей более шестидесяти лет, а теперь мне надо просто взять и принять то, что от моего служения осталась лишь должность церковного старосты.

Мона снова повернулась, резко поставила пару тарелок в раковину и включила воду.

– Ты сейчас идешь в церковь? – спросил Йоханнес мать, которая стояла к нему спиной.

– Наверное, пора открыть дверь для прихожан, – сказала она, не поднимая глаз от раковины. – Если органист закончил репетировать.

– Я с тобой, – сказал Йоханнес.

– Сейчас? – спросила она, стряхнув воду с тарелки и поставив ее на сушилку у раковины. – А как же Ольга?

– Я хочу услышать, сказали ли они еще что-нибудь Беате, прежде чем поеду в дом престарелых.

– Беата… – скривился Эрнст, опустив уголки губ, – священник-хиппи, готовая подавать прихожанам спагетти? Неужели правда, что церковь только такое и может предложить в наше время? Короткую службу, развлечения и еду?

Мона ласково положила руку на плечо отца.

– Не надо так волноваться. Это вредно для здоровья.

Он недовольно смотрел прямо перед собой.

– А эти ее прозрачные платья, это же неприлично!

Он решительно повернулся к Йоханнесу.

– Мне все равно, как ты это сделаешь, но ты должен вернуть нам эту церковь. Мы не можем допустить, чтобы эта невежественная женщина вещала с кафедры в нашем приходе.

– Ладно, ладно, – устало сказала Мона, слегка сжав плечо отца. Оно было костлявым и крепким. – Я вернусь к ужину.

Эрнст кисло посмотрел на Йоханнеса, который поднялся, чтобы пойти с Моной.

– Тебе не стоит внимательно изучать ее проповедь. Приходской совет заметит, если будут какие-то мелкие ошибки!

– Я делаю все, что в моих силах, дедушка, – негромко сказал Йоханнес, пытаясь избегать взгляда Эрнста.

– Нет, – твердо сказал тот. – Не делаешь, иначе бы ты не потерял церковь.

– Довольно, – вмешалась Мона. – Пошли.

Йоханнес вышел через заднюю дверь и оглядел двор и обшарпанные сараи, а Мона в это время нашла свою сумку и переобулась в уличную обувь. Во дворе разгуливал один из их теперь уже слишком многочисленных павлинов. Он издал длинный, пронзительный крик. Двое других, прохаживавшихся поблизости, ответили ему. В свое время его прабабушка и прадедушка купили пару этих экзотических птиц, и с тех пор они терроризировали окрестности своими криками.

Мона взяла сына под руку, и они пошли между хлевами к узкой дорожке за их домом, которая вела к пасторскому саду и церкви.

Йоханнес шел по высокой траве, а Мона пошла по тропинке, которую Эрнст протаптывал между фермой и церковью в течение шестидесяти лет. Тропинка была узкой. Ее утоптал тяжелыми шагами один человек. Он ходил здесь день за днем. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.