Глава 3

Дженни отвела взгляд от алтаря, около которого стояла, сосредоточенно склонившись, когда в дверях церкви неожиданно возник высокий силуэт, казавшийся почти черным на фоне ослепительно-яркого солнечного света, проникавшего с улицы. Последним человеком, которого она ожидала здесь увидеть, был Кейдж. И тем не менее именно он нетерпеливым жестом сдернул модные солнечные очки и подошел к ней по застеленному ковром проходу между рядами.

– Привет.

– Привет.

– Возможно, мне следует увеличить размер ежегодных церковных пожертвований. Неужели церковь не может позволить себе нанять уборщицу? – заметил он, кивнув в сторону корзины с моющими средствами и тряпками, стоящей у нее в ногах.

Дженни самодовольно убрала ручку метелки с оранжевыми перьями в карман узких джинсов, оставив перья свисать снаружи, словно большой птичий хвост.

– Мне самой нравится этим заниматься.

Он усмехнулся:

– Кажется, ты удивлена, увидев меня здесь.

– Ты прав, – честно призналась она. – Когда ты последний раз был в церкви?

Дженни сметала пыль с алтаря, готовя место для букета цветов, недавно доставленного из цветочной лавки. Солнечные лучи проникали сквозь цветные стекла церковных витражей, и в их неярком свете, словно в причудливом танце, кружились пылинки. Радужные лучики отражались также на коже Дженни и на ее волосах, убранных в аккуратный узел на затылке. Джинсы тесно облегали ее. Ей очень шли также и эти скромные теннисные туфельки. Кейдж подумал, что она выглядит изящно и сексуально одновременно.

– На прошлую Пасху. – Он уселся на первую скамью, положив руки на ее спинку, и оперся на них. Кейдж внимательно осмотрелся по сторонам, находя, что с тех пор, как он себя помнит, все так и осталось здесь неизменным.

– Ах да, – ответила Дженни. – У нас тогда еще был пикник в парке.

– И я качал тебя на качелях.

Она улыбнулась:

– Как же я могла забыть? Я кричала, чтобы ты не раскачивал меня так высоко, но ты все равно продолжал это делать.

– Тебе это нравилось.

Несмотря на написанное в ее взгляде недоверие, Кейдж разглядел в ее скромной улыбке благодарность.

– Откуда ты знаешь?

– Инстинкт.

Когда он лениво улыбнулся ей в ответ, Дженни подумала, что у Кейджа в отношении женщин есть много инстинктов и ни один из них нельзя назвать праведным.

Кейдж мысленно вернулся к событиям прошедшей весны, к тому воскресенью, о котором она упомянула. В тот год была поздняя Пасха, погода казалась уже по-летнему теплой, а небо синим-синим, без малейшего облачка. На Дженни было надето желтое платье, легкое и воздушное, вздымавшееся и облегавшее ее тело при любом дуновении южного ветра.

Ему нравилось тесно прижимать ее к своей груди, усаживая на старинные качели на веревке, толщиной с запястье его руки, которой он повесил эти качели на толстой ветке самого большого дерева. Кейдж удерживал ее подле себя дольше необходимого, делая вид, что вот-вот выпустит, а сам только прижимал крепче. Это позволяло ему вдыхать летний аромат ее волос и наслаждаться, чувствуя, как ее стройная спина касалась его груди.

Когда же он ее наконец выпускал, она хохотала с детской непосредственностью. Звук ее звонкого смеха по-прежнему звучал у него в ушах. Каждый раз, когда качели возвращали ее к нему, он хватался за сиденье, раскачивая их сильнее, едва касаясь ее бедер. Не совсем, но ощущение было почти полным.

Романтические поэты писали правду о фантазиях юношей по весне. Кровь быстрее бежала по жилам, свежие соки словно наполняли его тело, заставляя ощущать всю полноту жизни и желания, желания быть с ней.

Кейдж мечтал лежать вместе с ней на траве, позволяя теплым лучам солнца касаться ее лица, нежно и бережно, как его поцелуи. Он бы хотел положить голову ей на колени и рассматривать ее лицо. Он жаждал мягко, не спеша, нежно любить ее.

Но в этот весенний день она была девушкой Хола, впрочем, как и всегда. И когда Кейдж больше не мог видеть их вместе, он скрылся в свою машину, чтобы выпить холодного пива из кулера, который стоял там у него. Родители продемонстрировали в ответ высшую степень неодобрения.

В конце концов, чтобы окончательно не испортить всем отдых, а особенно Дженни, поскольку Кейдж знал, что она особенно тяжело переживала разлады в семье, он быстренько распрощался со всеми и укатил из парка на своем черном «корвете».

И теперь он почувствовал то же стойкое побуждение коснуться ее. Даже сейчас, в этом меланхоличном состоянии она выглядела очень трогательной и нежной. Он задумался, выстоят ли стены церкви, если он подхватит ее на руки и поцелует так, как ему хотелось.

– Кто пожертвовал цветы на этой неделе? – спросил Кейдж, прежде чем тело выдало бы его страстные желания.

Каждый год календарь пожертвований четко расписывался между членами общины. Семьи прихожан строго придерживались очередности, предоставлявшей возможность украсить алтарь цветами для воскресного богослужения, обычно в ознаменование особой годовщины.

Дженни прочитала открытку, прикрепленную к букету малиновых гладиолусов.

– Рэндаллы. «Вечной памяти любимого сына, Джо Уайли», – прочла она вслух.

– Джо Уайли Рэндалл. – Кейдж прищурил глаза и улыбнулся.

– Ты знал его?

– Еще бы. Он был на несколько классов меня старше, но мы много времени проводили вместе. – Кейдж оглянулся и окинул взглядом дальние ряды скамеек.

– Видишь четвертый ряд? Джо Уайли и я сидели там вместе во время воскресной утренней службы. Когда до нас дошла тарелка для сбора пожертвований, Джо Уайли прикрепил к ее дну жвачку. Я подумал, что будет весело. Так же решил и Джо Уайли. Мы следили за тем, как тарелка продвигается по рядам из одного края церкви в другой. Можешь себе представить выражение на лицах людей, когда их руки вляпывались в жвачку.

Дженни села рядом с ним, в ее глазах сияли веселые искорки.

– Что случилось?

– Я получил хорошую взбучку. Полагаю, он тоже.

– Нет, я имею в виду, здесь написано «светлой памяти».

– Ох. Его отправили во Вьетнам. – Кейдж на минуту застыл, пристально рассматривая цветы. – Кажется, я больше не встречал его после того, как он закончил школу.

Дженни также безмолвно сидела, словно вслушиваясь в тишину.

– Он был охренительным баскетболистом, – не подумав, сказал Кейдж. Потом немедленно ссутулил плечи и опустил голову, будто бы Господь мог поразить его молнией за ругательство. – Прости. Так нельзя говорить в церкви, да?

Дженни улыбнулась:

– Какая разница? Господь все равно слышит, каждый раз, когда ты так выражаешься. – Внезапно она сделала серьезное лицо и посмотрела на него, словно стараясь проникнуть в душу. – Ты же веришь в Бога, Кейдж?

– Да. – Несомненно, он говорил правду. Его лицо редко бывало таким серьезным. – И по-своему поклоняюсь Ему. Знаю, что люди говорят обо мне. Мои родители думают, что я безбожник.

– Я уверена, они так не думают.

Он с сомнением окинул ее взглядом:

–А что ты думаешь обо мне?

– Полагаю, ты типичный дитя проповедника.

Он запрокинул голову и рассмеялся:

– Слишком упрощенно, не так ли?

– Вовсе нет. Когда ты рос, то вел себя так, чтобы никто и никогда не подумал, будто ты пай-мальчик.

– Я вырос, однако по-прежнему не хочу быть пай-мальчиком.

– Ну, уж в этом тебя сложно упрекнуть. – Желая поддразнить его, Дженни ткнула указательным пальцем ему в ногу, однако немедленно отдернула руку назад. Его мышцы были напряжены, совсем как у Хола, и это слишком хорошо напомнило ей твердые, обтянутые джинсой мускулистые бедра, тершиеся об ее обнаженные ноги.

Чтобы скрыть смущение, она спросила:

– Помнишь, как ты пытался заставить меня рассмеяться, когда я пела в хоре?

– Я? – с негодованием спросил он. – Никогда не делал ничего подобного.

– Конечно делал. Строил мне рожи и подмигивал. Издалека, из самого последнего ряда, где обычно сидел с одной из своих девиц, ты же не будешь…

– Что значит «с одной из своих девиц»? Послушать тебя, так у меня их был целый гарем?

– А что, неправда? Не было? Нет?

Кейдж намеренно и со значением опустил глаза и лениво окинул взглядом все ее тело.

– Всегда найдется место для еще одной. Не хочешь заполнить заявку?

– Ох! – вскричала она, соскочив со своего места и уставившись на него с уморительной яростью, уперев руки в бока. – Мне кажется, тебе пора. У меня полно дел.

– Ага, и у меня тоже, – ответил он, вздыхая и поднимаясь. – Я только что подписал контракт на аренду сотни акров земли на месте старого ранчо Парсонов.

– Все хорошо? – Дженни знала совсем немного о его работе, в основном то, что она имела какое-то отношению к нефти и что он считался успешным дельцом.

– Очень. Мы уже готовы начать бурить скважины.

– Поздравляю.

– Прибереги свои поздравления до того времени, когда забьет первый фонтан. – Он шутливо дернул ее за выбившийся из строгой прически каштановый локон. Повернувшись к ней спиной, он направился к выходу.

– Кейдж? – внезапно окликнула Дженни.

– Да? – Он обернулся, крепкий и привлекательный, опаленный солнцем и ветрами, аморальный и опасный. Его большие пальцы были задвинуты за ремень. Ворот джинсовки поднят вверх, словно подпирая его массивную челюсть.

– Забыла спросить тебя, зачем ты заходил.

Он пожал плечами:

– Да просто так. Пока, Дженни.

– Пока.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, потом надел очки и вышел на улицу.

Дженни пыталась повесить мокрую простыню на веревку, не давая сильному ветру вырвать ее у нее из рук. Простыни, которые она уже успела развесить, раздулись, как паруса, и развевались вокруг нее, как гигантские крылья.

Когда же она зажала последнюю прищепку и, удовлетворенная, потерла руки, ее уши внезапно различили страшный рев. Ужасное создание подкралось, скрываясь за сохнущим постельным бельем, и напало на нее. Оно схватило ее большими и сильными руками, не переставая издавать адские звуки.

Дженни тихо вскрикнула, однако ее испуганный писк оказался едва слышен в крепких объятиях сжимавшего ее монстра.

– Ага, испугалась? – прорычал ей в ухо все еще невидимый нападавший, прижимая ее еще ближе.

– Пусти меня.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста!

Кейдж выпустил ее и, смеясь, уставился на простыню, наблюдая за усилиями Дженни выпутаться из складок. Чудесным образом простыня осталась висеть на месте, несмотря на то что вся перекрутилась.

– Кейдж Хендрен, ты напугал меня до смерти.

– Да ладно, будет тебе, ты же знала, что это я.

– Только потому, что ты уже проделывал это прежде. – Она предпринимала отчаянные попытки убрать с лица свои растрепанные ветром волосы. Однако попытки эти казались столь же безнадежными, как и ее потуги не рассмеяться. Наконец Дженни больше не смогла противиться душившему ее смеху и расхохоталась вместе с ним. – Однажды… – Она прервала свою грозную речь и только погрозила пальцем.

Он сделал молниеносное движение рукой и зажал его в своем кулаке.

– Что? Что случится однажды, Дженни Флетчер?

– Однажды ты свое получишь.

Кейдж поднял ее палец и зажал зубами, плотоядно улыбаясь и делая вид, что сейчас укусит.

– Не загадывай заранее.

Один вид ее плоти, сжатой между его крепкими белыми зубами, взволновал ее, и Дженни подумала, как бы быстрее, не создавая ощущения неловкости, вызволить палец из его хватки. Наконец Кейдж отпустил ее руку, и она с опаской отступила, будто ненароком подошла к огню слишком близко, и осознала это лишь тогда, когда пламя обожгло ей пальцы.

Она не могла избавиться от вопроса, зачем он пришел сегодня в их дом, хотя последнее время его визиты и стали чаще, чем были до отъезда Хола. С тех пор Кейдж часто захаживал к ним, каждый раз выбирая для этого какой-нибудь незначительный повод.

Официально он навещал их будто бы для того, чтобы узнать новости о Холе, однако повод этот казался настолько несущественным, что Дженни с надеждой спрашивала себя, возможно ли, чтобы он приезжал сюда ради родителей. Если это так, она была тронута его жестом.

Он несколько раз наведался к ним ради того, чтобы освободить свою бывшую комнату от «мусора», который его попросила разобрать Сара, однако все его добро можно было бы вполне увезти за одну поездку.

На следующий раз он появился с тортом, который купил на благотворительной распродаже, и преподнес им, утверждая, что ему одному все равно его не съесть.

В другой вечер он забежал к ним, чтобы позаимствовать у Боба пескоструйку со специальной насадкой для полировки автомобилей. Конечно, подобного рода инструменты стоили достаточно дорого, однако Дженни все равно считала, что поступками Кейджа управляют какие-то скрытые мотивы.

Это было совсем не похоже на Кейджа – проявлять такой интерес к семейным делам. Обычно он вечерами просиживал в местных пивнушках вместе с рабочими с буровых и ковбоями, и это в тех редких случаях, когда не предпочитал их компанию женскому обществу.

И чем больше времени он проводил дома, тем менее нравилось Дженни думать о Кейдже и его женщинах. Она ощущала настоящие уколы ревности, но не могла даже себе и представить, откуда они вдруг взялись.

– А что, сушка не работает? – поинтересовался Кейдж, взваливая пустую корзину из-под чистого белья себе на плечо и следуя за Дженни к черному ходу.

– Работает, но мне нравится, как пахнут простыни и наволочки после того, как высохнут на свежем воздухе.

Он улыбнулся, держа дверь открытой:

– Да, Дженни, ты – тяжелый случай.

– Я знаю, безнадежно старомодна.

– Что мне в тебе и нравится.

И снова она почувствовала необходимость увеличить между ними дистанцию. Когда он стоял так близко от нее и смотрел на нее этим своим внимательным, всепроникающим взглядом, она не могла дышать ровно.

– Может быть, ты… может, ты хочешь колу?

– Это было бы замечательно. – Кейдж поставил корзинку в комнату для стирки, расположенную за кухней, а она в это время заглянула в холодильник. Дженни разложила ледяные кубики по бокалам, которые достала из серванта, и налила шипучий, ледяной напиток.

– А где мама с папой?

– Они отправились в госпиталь проведать нескольких прихожан.

Мысль о том, что они остались с Кейджем одни в большом старом доме, заставляла ее волноваться с удвоенной силой. Ее руки дрожали, когда она поставила стакан с колой на стол перед ним. Дженни не хотела рисковать, случайно его коснувшись. Она и раньше старалась избегать тактильных контактов с ним, но в последнее время особенно…

Заметно нервничая, она села на стул, отгородившись от него столом, и жадно принялась потягивать свою колу. Он смотрел на нее. И хотя Дженни не решалась открыто взглянуть на него, она ощущала его самое пристальное внимание. И почему она ничего не надела под старую майку?

К ее ужасу, не успела она об этом подумать, как ее грудь напряглась, а соски затвердели под тонкой футболкой.

– Дженни?

– Что? – Девушка подпрыгнула, будто ее поймали за каким-то непозволительным занятием. Она чувствовала себя возбужденной, голова буквально шла кругом, почти так же, как в ту ночь, когда она занималась любовью с Холом. Он и одет был тогда точно так же, как Кейдж сейчас, – в джинсы и хлопковую рубашку.

Дженни почти наяву ощущала прикосновения грубой материи к ее телу. Холодок пряжки ремня, пока он его не расстегнул, теплое и налившееся силой мужское естество, едва пряжка оказалась снятой и отброшенной в сторону. Она заерзала на стуле и крепко сжала под столом коленки, стараясь сохранить бесстрастное лицо.

– Слышно что-нибудь о Холе?

Она яростно покачала головой, одновременно отвечая на его вопрос и отгоняя клокочущие в ней чувства.

– Ничего нового со времени последней открытки, пришедшей более месяца тому назад. Как думаешь, это что-нибудь значит?

– Да.

Она резко вскинула голову, однако Кейдж улыбался.

– Это значит, что все хорошо.

– Боб и Сара стараются держаться, но они сильно обеспокоены. Мы не думали, что ему придется въехать в глубь страны, полагая, что все произойдет на границе. Мы рассчитывали, что он уже должен бы быть сейчас по дороге домой.

– Вероятно, так оно и есть, просто у него не было возможности известить вас.

– Может быть. – Откровенно говоря, ее самолюбие было уязвлено тем, что все пришедшие от Хола сообщения предназначались всей семье. В них говорилось о том, что условия в Монтерико плохие, однако сам он в полном порядке и безопасности. Однако в них не содержалось ни слова лично для нее. Для его невесты. Разве это типично для влюбленного мужчины, особенно после той ночи, что случилась между ними?

– Ты скучаешь по нему? – мягко спросил Кейдж.

– Ужасно. – Она было подняла на него взгляд, но немедленно отвернулась. Невозможно было лгать, смотря в эти золотисто-карие, глубокие глаза. Невозможно, даже если говоришь полуправду. Да, она скучала по Холу, но совсем не «ужасно», совсем не так, как, по ее мнению, она могла бы, должна была бы скучать. Напротив, она чувствовала облегчение оттого, что он постоянно не мешается под ногами. Как бы ни странно, как ни дико это звучало.

Как же она могла провести с ним ночь, если больше не хочет его? Какая же она испорченная.

О да, она страстно жаждала снова испытать эту радость, это счастье интимной близости, однако она не стремилась увидеть Хола. Возможно, потому, что была до сих пор сердита на него за то, что он ее покинул, даже не попрощавшись. По крайней мере, именно в том Дженни пыталась сама себя убедить. Этого было явно недостаточно, но это – все, на что она оказалась способной.

– С ним все будет в порядке. Хол всегда счастливо выпутывался из всех трудных ситуаций. – Кейдж отклонился назад на своем стуле, балансируя на двух ножках. – Знаешь, была одна семья, жившая неподалеку… Еще задолго до того, как ты оказалась у нас. Мне было лет двенадцать, Холу восемь или девять. Их бедная дочка была очень полной. Ужасно. Все дети в школе дразнили ее Бочкой, Жирдяйкой, Свиньей и другими нелестными прозвищами. Парочка негодяев повадилась поджидать девчушку за углом, издеваться и дразнить ее, когда она шла мимо них домой.

Дженни чувствовала, что его голос убаюкивает ее. Он был глубоким, немного хрипловатым, будто песок пустыни западной части Техаса осел на его голосовых связках. Пока он говорил, пальцы его невольно скользили по покрытому мелкими бисеринками влаги стеклу бокала. Волоски на костяшках его пальцев выделялись на фоне бронзовой, загорелой кожи. Странно, что она не замечала этого раньше. То, как его пальцы причудливо поглаживали холодное и влажное стекло, завораживало ее, вгоняло в гипнотическое состояние.

– Однажды Хол провожал ее до дому и подрался с подонками, принявшимися опять над ней издеваться. Ему разбили нос, подбили глаз, разодрали губу за безуспешные попытки ее защитить. Однако мама с папой провозгласили его героем, поскольку он не побоялся сразиться с во много раз превосходящим его врагом. Мама дала ему двойную порцию десерта. Папа сравнил его деяние с подвигом Давида, сразившего Голиафа.