2
Молочные братья

Свернувшись калачиком в сосновом кресле, сестра Касильда дремала. Изъеденное молью одеяло укрывало ей ноги, а четки, которые она перебирала, терпеливо ждали новых молитв.

Во сне она озябла. Было холодно, а жаровня, стоявшая возле ног, не согревала воздух, поскольку погасла несколько часов назад, переварив дневную порцию угля.

По вечерам сестра Касильда присматривала за барабаном приюта для подкидышей, известного под названием «Инклуса».

Старики рассказывали, что слово «инклуса» занесли в Град при Филиппе Втором. Некий испанский солдат привез из голландского Энкхёйзена образ Мадонны Мира и преподнес монарху, который, в свою очередь, передал его приюту. Люди нарекли богоугодное заведение «Приютом Девы из Энкхёйзена», но произносили малопонятное название как попало. С годами оно менялось все сильнее, и в конце концов Энкхёйзенская Дева превратилась в почтенную уроженку Мадрида по имени «Мадонна Инклусы».

Расположенный на улице Пресьядос и окормляемый братством Одиночества, приют представлял собой скопление соединенных между собой построек. В одной из них находилась комната с барабаном, специальным приспособлением, куда матери опускали младенцев. Барабан, вделанный в окно, был виден только с одной его стороны. С улицы он выглядел как темное отверстие, справа от которого висел колокольчик. Сверху был фонарь, горевший денно и нощно. Изнутри же барабан загораживала деревянная ставня.

Процедура была проста: звонил колокольчик, монахиня открывала ставню, поворачивала барабан, и подкидыш прощался с привычным миром.

Сводчатый потолок отнюдь не добавлял комнате уюта, поскольку в нем собирались глубокие тени, вызывавшие смутную тревогу.

Ни земляной пол, для большей устойчивости покрытый известью, ни кишевшие повсюду насекомые не украшали общую картину, как и жухлые сырые стены: необожженный кирпич требовал побелки, которую братство не могло себе позволить, внизу виднелась плитка, прежде светлая, но со временем потемневшая и местами обвалившаяся, а повсеместные трещины напоминали судьбу несчастных детей, которые невольно оказались в этой обители скорби.

Удручающую обстановку довершало скудное убранство – гобелены с изображением Богоматери Одиночества, железное распятие и светильник.

Возле барабана стояли три табурета. В углу возвышался письменный стол вишневого дерева, на котором покоились две толстые учетные книги и стояла масляная лампа: она пыталась рассеять сумрак, однако лишь портила столешницу, заливая ее каплями горящего жира, от которых оставались черные круги.

Закрывавшие слуховое окно доски предназначались для защиты помещения от непогоды, но не справлялись с этой задачей: в щели задувал ветер, отчего в комнате становилось еще холоднее, и дощатая заплатка создавала вечные сумерки, не пропуская ни солнечные лучи, ни приносимое ими тепло.

Ночь оказалась необычайно спокойной, – как правило, к одиннадцати часам через проклятый барабан проходили четверо или пятеро брошенных младенцев, однако сейчас колокольчик милосердно хранил молчание, и сестра Касильда не только сберегла силы, но и погрузилась в дремоту, некрепкую, однако весьма желанную.

Три удара молотком раскололи тишину и нарушили непродолжительный сон монахини.

Подобрав ниточку слюны, тянувшуюся из приоткрытого рта, сестра Касильда откинула одеяло, раздавила ногой таракана, встала – пожалуй, чересчур резко – и поморщилась от болезненного хруста костей. Во сне она успела окоченеть и теперь, браня потухшие в жаровне угли, подтянула покров, одернула наплечник, поправила медальон с Божьим Агнцем на груди и, убрав четки в карман хабита, направилась к двери, бормоча проклятия, не приличествующие Христовой невесте.

– Кто там? – ворчливо осведомилась она.

– Брат Бенито из Дозора хлеба и яиц, сестра, – отозвался голос с другой стороны.

– Сколько раз повторять, что младенцев следует класть в барабан? Вам так же сложно соблюдать правила, как и мирянам?

– Мы принесли не дитя, а еду, чтобы утолить голод, который, как мы знаем, изрядно вас терзает. Однако, похоже, вам больше досаждает гнев, нежели голод, а потому мы уходим восвояси.

Монахиня схватила массивный ключ и бросилась отпирать засов. Она действительно прогневалась на нежданных гостей, что нисколько не уменьшило терзавшего ее голода. Отобедав водянистым супом и съев на ужин кусок черствого хлеба, она бросала жадные взгляды на кишащих вокруг насекомых.

– Даже не думайте уходить! И не гневайтесь на меня. Это не мои выдумки, я всего лишь напомнила вам о правилах. В этом нет ничего оскорбительного или предосудительного.

За дверью стоял монах Бенито, а рядом с ним двое кабальеро и четверо подростков. Один юноша держал фонарь, другой корзину со снедью, еще двое кресла, на которых братья переносили неимущих больных. Все семеро были покрыты снегом, насквозь промокли и дрожали так сильно, что милосердная сестра Касильда немедленно посторонилась и пригласила их войти.

Брат Бенито переступил порог последним и отряхнул снежные хлопья, выбелившие его черную широкополую шляпу, старую мантию и сутану.

– Радуйся, Мария Пречистая, сестра, – поздоровался он, не в силах унять стук зубов. – Извините нас за плачевный вид, но буря не утихает, и мы промерзли до костей.

– Неудивительно! – воскликнула сестра Касильда, потирая онемевшие руки: когда она открыла дверь, остатки тепла покинули комнату. – Какую студеную ночь угораздило вас выбрать для благого дела! Поистине, это смерть во имя Господа, сеньоры. Всевышний вознаградит вас за труды и уготовит вам местечко в раю.

– Охотно уступил бы его несчастным, у которых нет крыши над головой. Вот кто готовится перебраться в мир иной, но не во имя Господа, а из-за лютой стужи. Будем надеяться, что после вчерашнего града и сегодняшней вьюги утро выдастся теплым.

– Да будет Всевышний милостив и дарует нам потепление. Еще одна такая луна, и я взмолюсь Вельзевулу, пусть он выделит мне уголок в преисподней, там хотя бы жарко.

– Придержите язык, сестра! – предостерег ее брат Бенито. – Иначе я буду вынужден отлучить вас от церкви.

– Не говорите нелепостей и доставайте кушанья. Я голодна как волк.

По приказу монаха один из его спутников извлек шаблон – деревянную дощечку с отверстием посредине.

– Матерь Божья! – воскликнула сестра Касильда. – Снова балуетесь этой дьявольской штуковиной?

– Сначала вы упрекаете меня в несоблюдении правил, а теперь издеваетесь надо мной, когда я их соблюдаю? – возразил брат Бенито. – Неужто вы признаете лишь те правила, которые удобны вам?

– Эти промеры не удобны ни для кого. Все просто: если яйцо большое, давайте два, а если поменьше, то три, и Бог вам в помощь. Иногда правила лишь мешают, отец.

– Наше братство предлагает ломоть хлеба и два яйца. А два – это два, сеньора, а не три, четыре или столько, сколько вы сочтете уместным. Отверстие шаблона соответствует яйцу, способному заглушить урчание в брюхе, и сделано в соответствии с условием: «Если проходит, то не подходит, а если не проходит, подходит». Яйцо, которое не проходит в отверстие, выдают страждущему, а то, которое проходит, кладут назад в корзину. Подозреваю, вы питаетесь лучше, чем утверждаете, поэтому и позволяете себе придирки.

– Хорошо, – смирилась сестра Касильда. – Тогда за дело. Чем раньше начнете, тем скорее закончите.

– Начинай, Луписинио, – приказал брат Бенито подручному, державшему наготове корзину с едой.

Юноша принялся измерять яйца. Первое прошло через отверстие; второе тоже не выдержало испытания; третье сперва застряло, но в итоге проскочило, четвертое так же беспрепятственно переместилось на другую сторону.

– Я возьму все четыре, – объявила сестра Касильда, нетерпеливо протягивая руку.

– Ведя себя непочтительно, останетесь ни с чем, – предупредил брат Бенито. – Если желаете получать дары сего братства, подчиняйтесь нашим правилам. В противном случае мы уйдем, договорились?

– Договорились, отец, договорились, только смилуйтесь, умоляю вас. При виде такого изобилия ваша покорная слуга забывает о любезностях и всем прочем.

– Терпение – высшая добродетель, сестра. Продолжай, Луписинио.

Юноша снова взялся за шаблон, но после дюжины негодных яиц сестра Касильда вновь потеряла самообладание:

– Либо вы сузите отверстие, либо вам придется перерезать всех кур в королевстве за то, что обманули ваши ожидания.

– Не слушай ее, – обратился брат Бенито к Луписинио, озадаченно смотревшему на него. – Мы, состоящие в милосердном Дозоре хлеба и яиц, соблюдаем его заветы, в том числе наипервейший: если яйцо проходит, то не подходит…

– …А если не проходит, подходит, – дерзко подхватил подручный, подражая гневному тону сестры Касильды. К вящему неудовольствию брата Бенито, трое других подручных разразились смехом. – Потеряв столько времени и сил, мы выучили ваш припев наизусть, хозяин.

– Пусть ни одно не сгодится, верно, сеньоры? – пошутил один из дворян. – В этом случае все лишние яйца достанутся нам.

Брату Бенито пришлось еще поворчать, а слуге – сделать еще несколько попыток, прежде чем два яйца, ко всеобщей радости, наконец застряли в шаблоне.

– Ну что, много карапузов за сегодняшний вечер? – спросил монах, протягивая сестре Касильде яйца вместе с ломтем мягкого хлеба.

– Ни единого, и пусть эта удача не оставляет нас. – Монахиня молниеносно схватила снедь и с такой же быстротой принялась ее уплетать. – А на вашу долю, полагаю, подобное блаженство не выпадает. Ваши ночи не бывают спокойными, особенно в такие зимы, как нынешняя.

– Увы, так оно и есть. Мадрид погряз в нищете, мы стараемся облегчить его страдания, но тщетно. Каждую луну мы помогаем множеству нуждающихся, а назавтра оказывается, что накануне не сделано ничего. Подметаем пустыню, да и только.

– В мадридской пустыне стало гораздо меньше песка с тех пор, как Дозор хлеба и яиц начал сметать его день за днем, отец. Ваши старания вовсе не тщетны.

– Между вершинами и равнинами пролегает бездонная пропасть, и ваш покорный слуга не в силах ничего исправить. Тут нужда, там беда. Стоит подумать о деньгах, которые наши господа расточают на безделки вместо того, чтобы спасти десятки жизней, как меня охватывает отчаяние.

– Говорите прямо: деньги, которые расточает Алькасар, – пробормотала сестра Касильда с набитым ртом и слизнула крошки желтка, налипшие в уголках губ. – Вот кто действительно сорит деньгами направо и налево.

– В последнее время все средства уходят на эскулапов и снадобья для короля. Похоже, его сразила какая-то лихоманка: он чувствует себя прескверно.

– Посмотрим, даруют ли нам парки и мойры монарха поприличнее, чем это ничтожество в короне, – презрительно фыркнула сестра Касильда.

Двое кабальеро и четверо слуг понимающе усмехнулись.

– Сестра! – возмутился брат Бенито, бросил испепеляющий взгляд на своих почтенных спутников и отвесил юнцам по затрещине. – Неужто вы желаете смерти ближнему своему?

– Ближнему? Между этим трутнем и мной общего только то, что мы оба молимся одному Богу. И то как посмотреть! Когда молится он, на него сыплется чистоган, а когда молится ваша смиренная сестра, ей достаются одни подкидыши. Служит небось Люциферу, вот и пожинает драгоценности да звонкую монету. А что, я могу и повторить: надеюсь, мы скоро избавимся от этого исчадия ада.

– Боже, что я слышу! Король умирает, а вы изрыгаете хулу в его адрес? Куда девалось ваше христианское милосердие?

– Христианское милосердие – для кого? Для сонма невинных младенцев, которых ежедневно приносят в эту обитель забвения, или к восседающему на троне упырю, который потворствует их появлению, купаясь в деньгах вместе с шайкой своих прихлебателей? Для первых у меня достаточно христианского сострадания, отец, но не требуйте его для обитателей Алькасара – за них я молиться не стану. Пусть подавятся своим золотом! Вот уж задаст им Всевышний, когда придет их очередь давать ответ. А мы меж тем должны объяснять нашим подопечным, почему одни транжирят деньги, а другие довольствуются смирением. Непостижимы пути Господни, а значит, смеется тот, кто смеется последним.

– Сестра Касильда! Заткнитесь, или я доложу настоятельнице о вашем поведении.

– Как вам угодно! Тот, кто смеется последним, просто не понял шутки, вот что она вам ответит.

Спор был прерван звоном колокольчика, висевшего рядом с барабаном.

– Слышите? – воскликнула сестра Касильда, вновь погружаясь в насущные заботы. – Я готова сколько угодно сочувствовать его идиотскому величеству, лишь бы настала ночь, когда проклятый колокольчик ни разу не зазвенит!

* * *

Измученная родами Луиса вернулась на Пуэрта-дель-Соль.

Вокруг было пусто, площадь окутал такой глубокий сумрак, что не просматривались даже очертания домов. Валил снег, порывы ветра не утихали, так что она направилась к одному из зданий и укрылась на крыльце, съежившись и прижав к себе младенца. Ослабевшая, сломленная, она разрыдалась, не в силах понять, как рай во мгновение ока может превратиться в ад.

Овдовев, ее мать вышла замуж за мужлана, верного адепта религии «вино и бабы», который в первую же брачную ночь провел свой первый кровавый ритуал. Он увечил ее тело и истязал душу; нескончаемые побои не прекращались до ее отбытия на погост.

Пока мать глотала желчь, Луиса смаковала мед, поскольку у нее появился возлюбленный, завидный ухажер, который всячески угождал ей и ублажал ее слух сладостными речами. Он обещал ей брачные узы, благополучное будущее и путь, усеянный розами без шипов. Девица поверила ему.

В тот день, когда умерла ее мать, Луиса утратила невинность. Потеряв мать, она оказалась во власти жестокого отчима, а вскоре узнала горькую правду: роз без шипов не бывает.

Несколько месяцев она оплакивала свою горькую долю в объятиях воздыхателя, но, когда их безоблачный роман принес плоды и у нее во чреве затеплилась новая жизнь, прохиндей дал деру, оставив ее в самом плачевном состоянии.

Как-то утром отчим избил ее до полусмерти, она не на шутку перепугалась и решила спастись бегством. Собрав пожитки, столь же жалкие, как и ее положение, попрощавшись с родным домом, который больше не был таковым, унеся с собой сотни воспоминаний о невозвратимой семейной жизни, она оказалась в мире, населенном теми, кто никогда не смеется: то было погружение в неведомую ей пучину лишений и нищеты.