Цитаты из книг автора «Салли Руни»

Но для нее боль одиночества будет ничем – в сравнении с той болью, которую она испытывала раньше: болью от сознания собственной неполноценности. С ним она поверила в доброту, и этот его подарок уже не отнять.

ное, а вот издеваясь над другим, узнаешь о себе такое, чего потом не забудешь.

Если над тобой издеваются, ты вряд ли узнаешь о себе что-то уж очень важ

Неужели в мире и правда столько злобы, что любовь невозможно отличить от самых примитивных и жесто

Лоррейн разводит руками – в смысле понятия не имею, а потом откидывается на спинку стула и ждет, когда закипит чайник. Она его смутила, и накатило раздражение. Чего только не было между ним и Марианной, а ничего хорошего не получается. Результат один – смятение и страдания. Что бы он ни делал, помочь Марианне он не в состоянии. Есть в ней что-то пугающее, как будто внутри у нее – провал, пустота. Ты словно ждешь прибытия лифта, двери открываются, а там – ничего, лишь страшная темная пустота шахты, уходящая вниз, в бесконечность. Марианне не хватает какого-то базового инстинкта, самозащиты или самосохранения, того самого, который делает других людей понятными. Склоняешься к ней, ожидая сопротивления, и все перед тобой просто берет и рушится. Тем не менее он готов в любой миг лечь и умереть за нее – это единственный известный ему о самом себе факт, заставляющий чувствовать себя стоящим человеком.

Он успевает добежать только до лестничной площадки, а за ней уже захлопывается входная дверь. Оказавшись на улице, она ощущает себя раскапризничавшимся ребенком: бухнула дверью, когда он выскочил на площадку. На нее что-то нашло, она и сама не понимает что. То же ощущение не раз захлестывало ее в Швеции: полная пустота, как будто внутри – никакой жизни. Она ненавидит того человека, в которого превратилась, но не чувствует в себе сил измениться. Даже у Коннелла она вызывает омерзение, она перешла ту грань, на которой он еще мог ее терпеть. В школе они были в одинаковом положении – оба запутались и так или иначе страдали, и с тех самых пор она надеялась, что если они вернутся вместе туда, где все начиналось, то все станет как прежде. Теперь она знает: все прошедшие годы Коннелл постепенно приноравливался к миру, процесс этот шел постоянно, пусть даже порой и мучительно, она же деградировала, все дальше и дальше отступая от нормы, уродуя себя до неузнаваемости, – и в итоге у них не осталось совсем ничего общего.

Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Он шумно дышит ртом, наваливается на нее чуть сильнее. Вот и хорошо, говорит он. Теперь голос ее звучит хрипло. А тебе приятно слышать эти слова? – говорит она. Да, очень.

Вот она, ванная, у него за спиной, а вон она, кровать, впереди, видно и ту и другую, но он почему-то не в состоянии двинуться ни назад, ни вперед, получилось только вниз, на пол, пока тело не распласталось в неподвижности по ковру. Ну вот, я лежу на полу, подумал он. А что, здесь сильно хуже, чем было бы на кровати или в каком-то совсем другом месте? Нет, здесь совершенно так же. То, каково тебе, определяется только состоянием твоих мозгов. Так что чего бы мне тут не полежать, втягивая вредную пыль с ковра в легкие, ощущая, как правая рука постепенно немеет под весом тела, – это, в принципе, то же самое, что и любое другое жизненное переживание

После приезда в Швецию, а в особенности после начала игры все люди стали ей казаться раскрашенными картонками, совершенно нереальными. Случается, что кто-то посмотрит ей в глаза – кондуктор в автобусе или продавец, когда ищет сдачу, и это ее ошарашивает – до нее доходит, что на самом деле она жива, что окружающие ее видят. Это чувство воскрешает желания: голод и жажду, стремление заговорить по-шведски, физическую потребность плавать или танцевать. Но эти порывы быстро затухают. В Лунде она никогда не чувствует голода, и, хотя каждое утро наполняет пластиковую бутылку из-под «Эвиана» водой, вечером, как правило, приходится выливать ее в раковину

Снаружи по-прежнему идет снег. Мир выглядит как экран плохо настроенного старинного телевизора. Помехи дробят пейзаж на мягкие фрагменты