Цитаты из книг автора «С. Энгус»

Религия Гермеса Трижды Величайшего считала обожествление конечной целью истинного гностика.

То, что инициируемые не равным образом были подвержены видениям, как кажется, предполагает различие, которое делает Пселл[592] между autopsia, посредством которой посвящаемый сам видит божественный свет, и epopteia, где он видит его глазами иерофанта.

Инициируемые в результате поста, внушений и намеков жреца, почтительного ужаса, вызванного священной драмой, «заразности» коллективных эмоций, магического эффекта, который в древности приписывали повторению культовых формул, были предрасположены к галлюцинаторному созерцанию sacra или посредством enkoimesis увидеть то, что они ожидали.

Непосредственным результатом инициации должно было стать наблюдение явления божества. Было актом веры то, что божество присутствовало, чтобы даровать богоявление[583]; этому видению придавалось большое значение. Умы древних, как язычников, так и христиан, были предрасположены к таким видениям, будь они даны в снах, в состоянии транса, экстаза или в условиях гипноза. В качестве примеров можно привести явление Христа Павлу на дороге в Дамаск, Апокалипсис, «Апокалипсис Петра» или сон памфилийца Эра

Такое безмолвное богопочитание, как кажется, в основном привлекало женщин, которые в большей степени одарены эстетической чувствительностью, как в наши дни это происходит с католицизмом и в некоторых неримских церквах. Какие же разные глаза смотрели на египетскую Мадонну! В этом молчаливом благочестии не слишком высоконравственные amatae римских поэтов встречались со своими более высокими по рангу и более высоконравственными сестрами.

В культе египетских божеств молитва без слов и созерцание играли важную роль как до инициации, так и после нее. Такое поведение было настолько характерным для египетского культа, что римский автор говорит о египтянах как о «людях, которые всегда сидят в своих храмах»

Кроме того, хорошо известен тот факт, что во всех религиях обряды становятся стереотипными и формулы остаются неизменными, в то время как интерпретации и символизм постоянно становятся все более и более духовными – феномен, многочисленные примеры которого мы уже встречали.

Но в каком смысле участвовавший в священном пире становился κοινωνὸς бога? Считалось ли, что он питается божеством, поедая свой тотем или жертву, то есть посредством вхождения божества в верующего магическим образом? Нельзя сомневаться в том, что на более ранних стадиях религии существовала твердая вера в то, что можно стать сопричастным богу, поедая его во время священного пира. Во фракийско-дионисийских мистериях, например, участники таинства посредством такой еды получали долю в божественной жизни бога и поэтому именовались его именем – Saboi, Sabazioi[554]. И в культе Диониса-Загрея причащающиеся безумно бросались на жертвенное животное, раздирали его на куски и ели сырым, полагая, что сам бог присутствует в жертве[555]

Практически во всех мистериях agape, или священное вкушение пищи, предшествовало инициации.

Священная пища играла важную роль в мистериях как таинство единения с божеством[539], однако точное значение таких пиров является спорным. Совместные приемы пищи религиозного характера, такие как греческие συσσιτία, были в моде в Античности, и такая еда в каком-то смысле носила жертвенный характер, поскольку была частью жертвоприношения или следовала за жертвоприношением. Обеды религиозных коллегий были также распространенной чертой античной жизни; особой разновидностью таких обедов были пиры погребальных коллегий, которые часто фигурируют в римских надписях. Такие коллегии устраивали памятные пиры в честь ушедших из жизни домочадцев: на них умершие считались как бы присутствующими и участвующими в праздники; им совершали приношения едой и питьем. Такие пиры были поводом для семейных сборов, на которых посредством религиозных церемоний живые поддерживали близость с мертвыми и удовлетворяли столь глубоко укоренившуюся в сердцах римлян и столь очевидную на римских погребальных камнях потребность в бессмертной памяти.