Никита кивнул, уже мысленно прокладывая в голове знакомый путь к дому Смирновых. Он подошёл к калитке. Засов здесь был не простой – щеколда из стали. Парень снял с шеи шнурок с пластиковой картой-пропуском, потёршейся по углам, и приложил её к считывателю. Раздался удовлетворительный щелчок. Он выкатил свой гружёный состав на улицу. Как только Никита пересёк невидимый порог, за его спиной раздался мягкий, но уверенный шипящий звук, и калитка автоматически, без участия человеческих рук, плавно и бесшумно закрылась, снова превратив дом Плотниковых в неприступную крепость. Контраст был разительным: перед ним лежала пыльная, колеями изрытая деревенская улица, а за спиной щёлкнул замок, управляемый электронной логикой.

Мальчишка толкнул педаль, и велосипед, тяжело вздохнув, тронулся с места. Прицеп поскрипывал за ним, как недовольный путник. Впереди был двор Смирновых, пахнущий навозом, сеном и жизнью, а в голове у Никиты уже звенели обрывки тех вопросов, которые он заготовил для Древнего.

Глава 2.

Тихая деревенская улица лежала перед ним, безмолвная и неподвижная. Воздух, тяжёлый после недавнего дождя, словно впитал в себя все звуки, создавая звенящую, почти гулкую тишину, которую нарушал лишь мягкий скрип колёс и собственное дыхание Никиты. Он выехал на немощёную дорогу – широкую, утоптанную полосу земли, с обеих сторон стиснутую рядами домов. Большинство из них молчаливо разрушалось: оконные проёмы зияли чёрными дырами, кровли проседали, а по стенам, словно трещины по старому фарфору, ползла буйная зелень плюща и дикого винограда. Другая, меньшая половина, ещё держалась, но и в них жизнь теплилась еле-еле, будто затаившись.

Само поселение было выстроено по кругу, простому и практичному. Небольшая деревня – небольшой круг, не более пятидесяти домов, прижавшихся друг к другу в кольце забора. В самом центре этого круга, подобно оси, вокруг которой вращается вся жизнь, стояло здание для сбора и досуга – с характерным названием Центр. Массивное, с толстыми стенами и высокой трубой, оно было местом советов, праздников и того самого досуга, который так претил Никите.

А за последним рядом домов, за сетчатым забором, начинался лес. Не просто скопление деревьев, а целый мир, живой и дышащий. Оттуда доносился сплошной, многоголосый гул жизни – шелест листвы, переклички птиц, таинственный скрип ветвей. Это был оркестр живой природы, исполняющий бесконечную, воодушевляющую симфонию запахов хвои, влажной земли и цветущих трав. Лес кормил ягодами и грибами, лес давал древесину, лес скрывал от непогоды. Но чаще в поселении повторяли другое: лес опасен. Собирательством мог заниматься только отряд, обученный. Остальным выходить за ограждение строжайше запрещалось – «можно пропасть». Ходили тёмные, ни с кем не обсуждаемые вслух слухи, что пропадали не просто отдельные люди, а целые семьи, осмелившиеся нарушить запрет.

Сетчатый забор, хоть и обозначал границу, но ничего не скрывал. Он был как клетка в зоопарке, за которой можно было разглядывать дикого, прекрасного и пугающего зверя. Никите нравилось подолгу стоять здесь, прижавшись лбом к холодным металлическим звеньям, чувствуя, как его дыхание запотевает на них. Но иногда этого было мало.

Озираясь по сторонам, Никита ловко взбирался на самую верхнюю перекладину. Усевшись, он не раскидывал ноги для равновесия – он совершал выбор. Его тело становилось разделительной линией: спина и ладони, упирающиеся в перекладину сзади, принадлежали поселению, порядку, отцовскому дому. А ноги – обе ноги – он намеренно свешивал в сторону леса. Они беззащитно болтались над той самой запретной чертой. В этой позе было что-то от вызова, от молчаливого признания: я уже отчасти там. И пока он так сидел, балансируя на тонкой грани между мирами, он доставал из кармана яблоко. Откусывал. Хруст был невероятно громким в звенящей тишине, а кисло-сладкая мякоть на языке казалась в этот момент острее и слаще. Он прекрасно знал, что получил бы серьёзную трёпку от отца, узнай тот о таких «прогулках». Но именно это знание, этот риск, делали вкус яблока и вид зелёной бездны под ногами по-настоящему живыми.

Через этот лес раз в месяц-два уходил отряд. Они двигались по одной и той же, укатанной тропе, которую Никита мысленно знал наизусть. Сегодня, проезжая мимо, он замедлил ход. После дождя поверхность старой дороги была более различима – глубже проступили канавы по краям. Но сама тропа была пуста и непримечательна, лишь сплошная, вязкая грязь да мокрые колеи. Ничего необычного. Ни намёка на те тайны, что она скрывала за первым же поворотом, где деревья смыкались в сплошную, непроглядную стену.

Никита вздохнул, спрыгнул с забора и, оттолкнувшись, покатил дальше, к дому Смирновых, где пахло жизнью и домашним скотом, а не тайной. Но мысли его уже были там, в зелёной чаще, куда он так отчаянно хотел заглянуть.

Дом Смирновых стоял на самой окраине, там, где кольцо поселения размыкалось, упираясь в широкие, огороженные просторы. Ближайшие заброшенные участки давно перестали быть пустырями – они были задействованы в хозяйстве, превратившись в обширное пастбище. Оно состояло из трёх больших полей, каждое со своим, тщательно подобранным составом трав и кормовых культур. Эта система позволяла не только кормить скот с весны до осени, но и заготавливать сено на зиму, перемещая животных с одного участка на другой в разумном ритме: пока один выедался, другой восстанавливал силы.

Вся эта территория – четыре огромных участка – была обнесена невысоким, но очень крепким забором из толстых жердей, поверх которых вилась колючая проволока. Никаких магнитных замков, сканеров или сигнализаций. Смирновы, казалось, жили по иным законам. Их безопасность зиждилась не на электронике, а на чуткости и силе. О приближении любого чужака хозяева узнавали загодя – по лаю собаки, которая сама была размером с хорошего телёнка, значительно превосходящего габаритами их домашнюю Дыню. Её дружный, глухой рёв был куда действеннее любой сирены.

Никита, подкатывая к воротам, уже заранее сбавил скорость. Воздух здесь был иным – густым, тёплым, насыщенным запахами навоза, свежескошенной травы, парного молока и дыма из печной трубы. Это был запах изобилия, тяжёлый и плотный. Из-за забора доносилось мычание, хрюканье, блеяние и кряканье – целая симфония животноводства.

Он ещё не успел сойти с велосипеда, как к воротам, раскачиваясь на мощных лапах, подкатил, словно пушечное ядро, тот самый пёс – лохматый, с умными глазами и низким, предупреждающим рычанием в глотке. Никита замер, зная, что делать резкие движения сейчас – не лучшая идея.

– Цезарь, стой! Свой! – раздался из-за угла дома молодой, но уже окрепший голос.

Из-за сарая вышел Иван Смирнов, старший сын, парень лет семнадцати, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Он щёлкнул пальцами, и пёс, послушно вильнув хвостом, отступил, не сводя, впрочем, с Никиты бдительных глаз.

– Привёз, значит, – без лишних церемоний сказал Иван, подходя к воротам и откидывая тяжелую деревянную щеколду. Его взгляд оценивающе скользнул по нагруженному прицепу. – Разгружайся у крыльца. Мамка скоро подойдёт. Молоко в погребе, мясо в леднике – соберет как надо.

Никита кивнул, катя велосипед во двор. Он чувствовал себя здесь немного чужаком – не из-за неприязни, а из-за этой грубой, неприкрытой силы, которая исходила от каждого бревна дома, от каждого животного в загоне, от самой земли под ногами. Это был другой мир, не менее надёжный, но такой отличный от их собственного быта.

Дверь распахнулась, и на пороге, заслонив собой дверной проем, появилась сама хозяйка – Мария Смирнова. Она была не просто полной, а словно высеченной из цельного доброго камня. Её широкие бедра уверенно несли округлое тело, а заметно выступающий живот говорил не о лени, а о силе, о центре тяжести всего её маленького мира. Увидев Никиту, её круглое, румяное лицо с лучиками морщинок у глаз расплылось в широкой, беззубой (с одного бока) улыбке.

– О, гостинец наш подъехал! – прогремел её густой, медовый голос, и она, не мешкая, протянула к нему свои мощные руки – ладони были широкими, пальцы короткими и сильными, исчерченными мелкими царапинами и следами труда.

Она не просто обняла Никиту – она прижала его к своему просторному, мягкому телу, от которого пахло парным молоком, свежеиспечённым хлебом и сушёным чабрецом. Похлопывание по плечу было не нежным, а увесистым, дружески-бодрящим, от которого он слегка качнулся.

– Привет, моя тростиночка! Ну заходи, заходи, рассказывай, что на этот раз изобретаешь? Чем Димка твой занят? А мать? Вечером на рукоделие пойдет кто? – Она сыпала вопросами, не требуя немедленных ответов, ведя его в дом энергичным жестом, будто подхватывая потоком. Её энергия была почти осязаемой, как тепло от печи.

Всё вокруг неё дышало уютом и сытостью. И от этого запахового и эмоционального облака у Никиты невольно пробуждался зверский аппетит, несмотря на недавний обед.

– Давай-ка, велосипед в сторону! – скомандовала она, указывая пальцем с обрубленным ногтем в сторону сарая. – И я тебя накормлю. И слушать не буду отговорок! Такие булки у меня только что из печи… – Она причмокнула губами, и её глаза хитро блеснули. – Зови ребят, давайте перекусим, дело-то не ждёт!

Спорить с Марией Смирновой было не просто бесполезно – это противоречило самому порядку вещей в её владениях. Её воля была такой же плотной и питательной, как её стряпня. И Никита, зная, что её булки и вправду были волшебными – пышными, с хрустящей корочкой и ароматом настоящего, живого хлеба, – даже не думал сопротивляться. Он лишь покорно убрал велосипед, чувствуя, как голод, подгоняемый гостеприимным радушием Марии, настойчиво заявляет о себе.

Мальчишка не противился и спокойно отправился за дом в сопровождении Цезаря – запах сдобы сменился на запах скошенной травы, а спустя некоторое время все приятные ароматы и мечты прервал характерный запах скотины – воняло навозом. В голове завертелись мысли – что же лучше, запах навоза и мясо с молоком, или три телицы с пасекой. Сложный выбор, свои нюансы. Понятно одно – в поселении трудятся все.

В семье Смирновых, как и в хорошо отлаженном механизме, у каждого была своя задача. Три сына и дочь Аленка – та самая, с которой дружил Димка. Мужская часть семьи – глава семейства Мишка и его сыновья – были целиком поглощены подсобным хозяйством: уходом за скотиной, сбором и заготовкой кормов. Женская – мать Мария и Аленка – управлялись с молоком и небольшим, но ухоженным огородом у дома.

Главы семьи в этот момент не было дома, а братья Смирновы были заняты кормозаготовкой на дальнем участке. Старшему, Ивану, было семнадцать – уже полноценная мужская сила, с тихим, спокойным взглядом. Среднему, Кольке, десять, а младшему, Игорьку, – семь. Все трое были крепкого, коренастого телосложения, унаследованного от родителей, загорелые с руками, привыкшими к любой работе. Они добросовестно трудились, перебрасывая тяжёлые охапки скошенной травы.

Первым гостя заметил младший, Игорь. Он на мгновение замер, затем, бросив вилы, радостно закричал что-то братьям и пустился бежать, его босые ноги взбивали пыль. Никита приветствовал всех широким взмахом руки. Братья, оставив работу, двинулись к нему неторопливой, но энергичной походкой.

Рядом с ними Никита, всегда казавшийся себе достаточно рослым, ощущал себя тростинкой. Они были несравненно шире в плечах, массивнее, их руки были толщиной с его лодыжки. Но в этой мощи не было ни капли угрозы. В них было столько же доброты, сколько и силы. Их улыбки – широкая, немного смущённая у Ивана, озорная у Кольки, беззубо-восторженная у Игорька – в миг наполняли пространство вокруг такой искренней радостью и бесхитростной надеждой, что даже воздух казался светлее. Мама Никиты часто говорила: «Чем больше у человека честной работы, тем он добрее – нет времени на домыслы, обиды и зависть». Дети Смирновых были живым, неоспоримым доказательством этой простой истины.

И было удивительно, как эти простые, открытые улыбки в одно мгновение могли приглушить едкий запах навоза, снять пелену усталости, развеять любое скверное настроение. Они превращали трудный, пропахший потом и землёй мир вокруг в гармоничное, ясное и по-своему прекрасное место, где всё было на своих местах, и каждый был нужен.

Старший Иван, с ловкостью сгреб в охапку инструменты и уверенным, но негромким тоном бросил:

– А ну, всё бросили! К столу, пока сдоба не остыла. Кто последний – тот доедает за хряком Пяткой.

Ребята дружно засмеялись и потянулись к дому. Никита, чувствуя себя немного не в своей тарелке, но поддаваясь общему потоку, зашагал рядом.

– А ты, Никит, на рукоделие вечером? – спросил Колька, хлопая его по спине так, что тот едва не кашлянул, – А Димка куда?

– Дима… мм… и я пойду, – неуверенно ответил Никита, и от этих слов во рту появился странный привкус. Он понимал, что конформизм пускает корни в его сознании, как плющ в щель кирпичной кладки. Повторять разговор о Древнем здесь, среди этого запаха хлеба и звуков простого труда, ему совсем не хотелось. Да и родительские слова о том, что свои мысли нельзя навязывать другим, звенели в ушах. Что значит «навязывать», Никита до конца не понимал, но ясно осознавал: мысли, которые отличаются от большинства, лучше приберечь для другого времени и места. Для темноты своей комнаты или для тишины у забора, глядя в лес.

На внутреннем дворе Смирновых, под раскидистой старой яблоней, стояла просторная открытая беседка. Из-под её прочной крыши открывался вид и на участки с неторопливо жующим скотом, и на передний двор. На щедром уличном столе красовалась гора румяных, ещё дымящихся булочек. Душистый пар от них смешивался с терпким запахом скошенной травы и сладковатым духом навозной жижи, создавая неповторимый букет деревенского изобилия. Центральную позицию на столе с достоинством занимала огромная банка с парным молоком, на поверхности которой плавали жирные, желтоватые сливки.

Ребята, усевшись на грубые лавки, мгновенно оживились. Они наперебой, перебивая друг друга, задавали Никите вопросы про вечерний досуг, с гордостью делились результатами своего трудового дня – сколько возов травы скосили, какую хитрость придумали для поилки. Рассказывали об особенностях своих подопечных – кто из поросят самый смышлёный, какая корова даёт самый жирный удой. Шутили, смеялись заразительно и громко, их голоса сливались в один жизнерадостный гул. В этой открытой, простой и такой искренней компании невозможно было оставаться в стороне или в плохом настроении. Встреча, наполненная добрыми эмоциями и простым человеческим теплом, была такой же питательной и необходимой, как и тёплые булки, которые они с таким удовольствием уплетали.

На небе стали появляться оттенки красного и оранжевого цвета – солнце готовилось к уходу за горизонт. Закат брал своё начало, наполняя уютом и умиротворением сердца тех, кто был занят трудом, а вечерняя прохлада напомнила мальчишкам, что пора поспешить – завершить дела и собраться на досуг, где можно будет продолжить нескончаемые разговоры обо всем.

Прицеп велосипеда уже был укомплектован, но его содержимое явно не соответствовало ожиданиям. Вместо трёх банок молока лежала одна. И вместо обещанной свинины – внушительный, но одинокий кусок говядины, туго перетянутый бечёвкой. Никита замер, широко раскрыл глаза и невольно приподнял руки ладонями вверх в недоумённом жесте.

И тут из-за угла сарая, будто отвечая на его безмолвный вопрос, раздался смущённый, почти шёпотом, голос Аленки. Она стояла, прислонившись к косяку, и её обычно весёлое лицо было серьёзным, а глаза опущены в землю.

– Скотина болеет у нас, – тихо начала она, подбирая слова. – Осталось всего две коровы да бычок-подросток. Быка и тёлку… пришлось забить на прошлой неделе. Так что из мяса – только говядина. – Она сделала паузу, глотнув воздух. – Если оставшиеся не поправятся… останемся совсем без молока. Да и мясо надолго не растянется.

Никита опустил руки, и его растерянность сменилась настороженностью. Тон Аленки говорил о чём-то большем, чем обычные хлопоты.

– Они просто… ничего не едят, – продолжала девушка, и её голос задрожал. – Стоят, опустив головы, а если идут – шатаются, будто пьяные. Шерсть тусклая, взгляд… пустой. Отец говорит, первый раз за всю жизнь с таким сталкивается. Никакие травы, никакие припарки не помогают. Как будто… напасть какая-то.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие. Для поселения, где каждая корова была не просто скотом, а источником жизни, безопасности и обмена, это звучало как начало беды. Никита молча кивнул, понимая, что везёт домой не просто продукты, а первые тревожные вести.

Алёнка стояла чуть позади, слегка сутулясь, как будто стараясь занять как можно меньше места. Её нескладную, ещё не сформировавшуюся фигуру скрывала просторная одежда – рубаха из грубого льна, явно на пару размеров больше, и широкий свитер, в котором она буквально тонула. Мария в её возрасте уже была пышной, поэтому дочери просто перешивали старьё, и с каждым разом наряд, казалось, становился ещё свободнее – рукава длиннее и шире. У Никиты даже мелькнула мысль пошутить потом с Димой: «Однажды на рукоделие к тебе придёт одна рубашка – и Алёнку в ней, при её-то росте, ты просто не отыщешь».

Её волосы, тёмно-русые, жидкие и тонкие, были покорно собраны в низкий хвост у затылка – шикарной шевелюры из них явно не выйдет. Но глаза… Глаза у неё были хорошие. Голубые, чистые, открытые, словно небо после дождя. В них хотелось верить. Однако взгляд невольно сползал к носу – длинноватому, с заметной горбинкой. Этот решительный центр лица словно притягивал к себе всё внимание, отвлекая от ясного, искреннего взгляда.

«Обычная девчонка, – размышлял про себя Никита, грубовато, но без злобы. – И скучная что ли. Молчунья. Чего он в ней нашёл? Мама куда красивее, да и разговорчивее. О чём с ней вообще можно говорить? Появляется раз в неделю на рукоделии, а остальное время дома торчит со своими коровами да собакой».

– Жаль, что так… – начал он вслух, спохватившись. – В смысле, не то что продуктов мало, а что скотина болеет. – Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы поддержать разговор. – Вечером собираешься на рукоделие? Димка просил уточнить…

Смешав смущение и радость внутри себя, Алёнка лишь скромно кивнула, опустив взгляд на свои грубые ботинки. Потом резко отвернулась, будто от внезапного порыва ветра, чтобы скрыть предательскую краску, выступившую на щеках.

– Тогда до вечера, – быстро заключил Никита, чувствуя лёгкую неловкость. Он развернул велосипед, аккуратно выкатил его с гружёным прицепом на улицу и, толкнувшись от земли, быстро заспешил домой, оставив за спиной двор Смирновых с его тревожной тишиной и смущённую девушку у ворот. Ему нужно было не только доставить новости, но и как-то переварить их самому.

Мать, погружённая в свой летний ритуал, лишь мельком взглянула на принесённые продукты. Её внимание всецело принадлежало другому – процессу консервации, который она превратила в высокое искусство. На столе перед ней выстроились в ряд банки, как чистые холсты. Она с точностью укладывала в них разноцветные слои овощей, пересыпала специями, чьи ароматы – тмин, укроп, душистый перец – смешивались в густой, пряный букет. Каждое движение было выверенным, каждое сочетание – продуманным экспериментом. Превращение труда в эстетическое наслаждение.

– Продукты в холодильник убери, я позже разберусь, – проговорила она, не отрываясь от своего занятия. – Димка уже ушёл на рукоделие. Ну, а папка, как всегда, у себя. Ты, Никит, у Древнего не задерживайся, волнуюсь я. И печенье не забудь! – её голос, крикнувший из кухни, звучал привычной, смытой усталостью и заботой.